Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого

Быть может, я тебе не нужен,
Ночь; из пучины мировой,
Как раковина без жемчужин,

О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
— Ты побудь со мной сначала,—

Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред,-

[Обращено к О. Арбениной]
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,

Отравлен хлеб, и воздух выпит:
Как трудно раны врачевать!
Иосиф, проданный в Египет,

Я вздрагиваю от холода,-
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото,

Где римский судия судил чужой народ,
Стоит базилика,- и, радостный и первый,
Как некогда Адам, распластывая нервы,

"Мороженно!" Солнце. Воздушный бисквит.
Прозрачный стакан с ледяною водою.
И в мир шоколада с румяной зарею,

Эта ночь непоправима,
А у нас еще светло.
У ворот Иерусалима

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,

Душа устала от усилий,
И многое мне всё равно.
Ночь белая, белее лилий,

Твое чудесное произношенье —
Горячий посвист хищных птиц;
Скажу ль: живое впечатленье

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,

Заблудился я в небе - что делать?
Тот, кому оно близко,- ответь!
Легче было вам, Дантовых девять

Холодок щекочет темя,
И нельзя признаться вдруг,-
И меня срезает время,

Не спрашивай: ты знаешь,
Что нежность безотчетна
И как ты называешь

За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,

Когда мозаик никнут травы
И церковь гулкая пуста,
Я в темноте, как змей лукавый,

С веселым ржанием пасутся табуны,
И римской ржавчиной окрасилась долина;
Сухое золото классической весны