Андрей Вознесенский

Советский и российский поэт, публицист, художник и архитектор. Лауреат Государственной премии СССР и Премии Правительства РФ. Один из известнейших поэтов середины XX века, т.н. шестидесятников.
Годы жизни: 1933 - 2010

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по темам

Все стихи списком

Аксёнов Васо — российский Руссо.
Сексуальд получает «Оскара», бля...
Маяковского — с корабля!

Похороны — это путь к Храму.
Прихрамывая музыкой, бреду
Сияющей БаХРОМОТОЙ дождя.
У Циклопа нет фуражки.
На лбу кокарда.

Отвечает попа рту:
«Будущее принадлежит
поп-арту!»
Закрыть бы глаза руками, забыться.
Ты научил нас, кадр двадцать пятый,
глядеть на все земные события
сквозь пару дырочек от распятия.

Подводные «Курски»
всплывут эскадрой.
Скрываем правду.
Живём жестоко.
Нам тесен формат
двадцать пятого кадра.
Хочется кадра двадцать шестого!

Трещит синтетическое одеяло,
хочу натурального, шерстяного!
Хочу откровения, идеала —
обыкновенного двадцать шестого!

Явление 25-го кадра.
Вырванные ногти Яноша Кадара.
Я помню жаркое без затей
рукопожатие без ногтей.
Ноктюрн?
Пожалуйста, не надо!
Ногтюрьмы.
ШопениАда.
Тасуйте пластиковые
карты!

2003

Тройка. Семерка. Русь.
Год 37-й.
Тучи мертвых душ
воют над головой.

“Тройки”, Осьмеркин, ВТУЗ.
Логика Германна.
Наполеона тускл
бюстик из чугуна.

Месяц, сними картуз.
Хлещет из синих глаз.
Раком пиковый туз
дамы глядит на нас.

Тройка. Сермяга. Хруст
снега. Видак. Ведмедь.
Видно, поэт не трус –
вычислил свою смерть.

Грустно в клинском дому.
И Петр Ильич не поймет:
Дама кто? Почему
Чекалинский – банкомет?

Как семеренко, бюст.
Как Нефертити, гусь.
Куда ты несешься, Русь?
Тройка. Семерка. Руст.

2004

Описание в сентиментальных документах, стихах и молитвах славных
злоключений Действительного Камер-Герра Николая Резанова, доблестных
Офицеров Флота Хвастова и Довыдова, их быстрых парусников «Юнона» и «Авось»,
сан-францисского Коменданта Дон Хосе Дарио Аргуэльо, любезной дочери его
Кончи с приложением карты странствий необычайных.

«Но здесь должне я Вашему Сиятельству зделать исповедь частных моих
приключений. Прекрасная Консепция умножала день ото дня ко мне вежливости,
разные интересные в положении моем услуги и искренность, начали неприменно
заполнять пустоту в моем сердце, мы ежечастно зближались в объяснениях,
которые кончились тем, что она дала мне руку свою…»
Письмо Н. Резанова Н. Румянцеву,
17 июня 1806 года.

«Пусть как угодно ценят подвиг мой, но при помощи Божьей надеюсь хорошо
исполнить его, мне первому из России здесь бродить так сказать по ножевому
острию».
Н. Резанов — Директории Русско-Американской компании,
6 ноября 1805 года.

«Теперь надеюсь, что «Авось» наш в мае на воду спущен будет…»
от Резанова же
15 февраля 1806 года, секретно

Вступление

«Авось» назывется наша шхуна.
Луна на волне, как сухой овес.
Трави, Муза, пускай худо,
Но нашу веру зовут «Авось»!

«Авось» разгуляется, «Авось» вывезет,
Гармонизируется Хавос.
На суше- барщина и фонвизины,
А у нас — весенний девиз «Авось»!

Когда бессильна «Аве Мария»,
Сквозь нас выдыхивает до звезд
Атеистическая Россия
Сверхъестественное «авось!»

Нас мало, нас адски мало,
И самое страшное, что мы врозь,
Но из всех притонов, из всех кошмаров
Мы возвращаемся на «Авось».

У нас ноль шансов против тыщи
Крыш-ка!
Но наш ноль — просто красотища,
Ведь мы выживали при «минус сорока».

Довольно паузы. Будет шоу.
«Авось» отплытье провозгласил.
Пусть пусто у паруса за душою,
Но пусто в сто лошадиных сил!

Когда же, наконец, откинем копыта
И превратимся в звезду, в навоз —
Про нас напишет стишки пиита
С фамилией, начинающейся на «Авось».

I. Пролог.
В Сан-Франциско «Авось» пиратствует —
ЧП!
Доченька губернаторская
Спит у русского на плече.
И за то, что дыханьем слабым
Тельный крест его запотел,
Католичество и Православье,
Вздев крыла, стоят у портьер.
Расшатываются устои.
Ей шестнадцать с позавчера,
С дня рождения удрала!
На посту Давыдов с Хвастовым
Пьют и крестятся до утра.

II.Хвастов: А что ты думаешь, Довыдов…
Довыдов: О происхожденьи видов?
Хвастов: Да нет…

III.(Молитва Кончи Аргуэльо — Богоматери)
Плачет с Сан-францисской колокольни
Барышня. Аукается с ней
Ярославна! Нет, Кончаковна —
Кончаковне посолоней!

«Укрепи меня, Мать-Заступница,
против родины и отца,
Государственная преступница,
Полюбила я пришлеца.

Полюбила за славу риска,
В непроглядные времена
На балконе высекла искру
Пряжка сброшенного ремня.

И за то, что учил впервые
Словесам ненашей страны,
Что, как будто цветы ночные,
Распускающиеся в порыве,
Ночью пахнут, а днем — дурны.

Пособи мне, как пособила б
Баба бабе. Ах, Божья Мать,
Ты, которая не любила,
Как Ты можешь меня понять?!

Как нища ты, людская вселенная,
В боги выбравшая свои
Плод искусственного осеменения,
Дитя духа и нелюбви!

Нелюбовь в ваших сводах законочных.
Где ж исток?
Губернаторская дочь, Конча,
Рада я, что Твой Сын издох!..»

И ответила Непорочная:
«Доченька…»

Ну, а дальше мы знать не вправе,
Что там шепчут две бабы с тоской —
Одна вся в серебре, другая —
До колен в рубашке мужской.

IV.Хвастов: А что ты думаешь, Довыдов…
Довыдов: Как вздернуть немцев и пиитов?
Хвастов: Да нет…
Довыдов: Что деспоты не создают условий для работы?
Хвастов: Да нет…

V.(Молитва Резанова — Богоматери)

«Ну что Тебе надо еще от меня?
Икона прохладна. Часовня тесна.
Я музыка поля, ты — музыка сада,
Ну что Тебе надо еще от меня?

Я был не из знати. Простая семья.
Сказала: «Ты темен.» — Учился латыни.
Я новые земли открыл золотые.
И это гордыни Твоей не цена?

Всю жизнь загубил я во имя Твоя.
Зачем же лишаешь последней услады?
Она ж несмышленыш и малое чадо…
Ну, что Тебе надо уже от меня?

И вздрогнули ризы, окладом звеня,
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: «Люблю тебя, глупый. Нет сладу.
Ну что тебе надо еще от Меня?»

VI.Хвастов: А что ты думаешь, Довыдов…
Довыдов: О макси-хламидах?
Хвастов: Да нет…
Довыдов: Дистрофично безвластие, а власть катастрофична?
Хвастов: Да нет…
Довыдов: Вы надулись? Что я и крепостник и вольнодумец?
Хвастов: Да нет… О бабе, о рязановской.
Вдруг нас американцы водят за нос?
Довыдов: Мыслю, как и ты, Хвастов, —
Давить их, шлюх, без лишних слов.
Хвастов: Глядь! Дева в небе показалась, на облачке.
Довыдов: Показалось…

VII.(Описание свадьбы, имевшей быть 1 апреля 1806 года.)

«Губернатор в доказательство искренности и с слабыми ногами танцевал у
меня, и мы не щадили пороху ни на судне, ни на крепости, гишпанские гитары
смешивались с русскими песельниками. И ежели я не мог окончить женитьбы
моей, то сделал кондиционный акт…»

Помнишь, свадебные слуги, после радужной севрюги
Апельсинами в вине
обносили не?

Как лиловый поп в битловке, под колокола былого,
Кольца, тесные с обновки, с имечком на тыльной стороне, —
Нам примерил не?

А Довыдова с Хвастовым, в зал обеденный с вострогом
Впрыгнувших на скакуне, —
Выводили не?

А мамаша, удивившись, будто давленые вишни
На брюссельской простыне, озадаченной родне, —
Предъявила не?

(лейтенантик Н.
Застрелился не.)

А когда вы шли с поклоном, смертно-бледная мадонна
К фиолетовой стене
Отвернулась не?

Губернаторская дочка,
Где же гости? Ночь пуста.
Перепутались цепочкой
Два нательные креста.

Архивные документы, относящиеся к делу Резанова Н.П.

(Комментируют архивные крысы — игреки и иксы).

No 1.«… но имя Монарха нашего более благословляться будет, когда в
счастливые дни его свергнут Россияне рабство чуждым народам… Государство в
одном месте избавляется от вредных членов, но в другом от них же получает
пользу и ими города создает…»
Н. Резанов — Н. Румянцеву.

No 2.Второе письмо Резанова — И.И. Дмитриеву.

Любезный государь Иван Иванович Дмитриев,
Оповещаю, что достал
Тебе настройку из термитов.
Душой я бешено устал!
Чего ищу? Чего-то свежего!
Земли старые — старый сифилис.
Начинают театры с вешалок.
Начинаются царства с виселиц.
Земли новые — tabula rasa.
Расселю там новую расу —
Третий Мир — без деньги и петли,
Ни республики, ни короны!
Где земли золотое лоно,
Как по золоту пишут иконы,
Будут лики людей светлы.
Был мне сон, дурной и чудесный
(Видно, я переел синюх).
Да, случась при Дворе, посодействуй —
На американке женюсь…

Чин икс: «А вы, Резанов,
Из куртизанов!
Хихикс…»

No 3.Выписка из истории гг. Довыдова и Хвастова.

Были петербуржцы — станем сыртывкарцы.
На снегу дуэльном — два костра.
Одного — на небо, другого — в карцер!
После сатисфакции — два конца!
Но пуля врезалась в пулю встречную.
Ай да Довыдов и Хвастов!
Враги вечные на братство венчаны.
И оба — к Резанову, на Дальний Восток…

Чин игрек: «Засечены в подпольных играх».
Чин икс: «Но государство ценит риск».

«15 февраля 1806 года.
Объясняя вам многие характеры, приступлю теперь к прискорбному для меня
описанию г. Х…, главного действующего лица в шалостях и вреде общественном
и столь же полезного и любезнаго человека, когда в настоящих он правилах…
В то самое время покупал я судно Юнону и сколь скоро купил, то зделал его
начальником, и в то же время написал к нему Мичмана Довыдова. Вступая на
судно, открыл он тьо пьянство, еоторое три месяца к ряду продолжалось, ибо
на одну свою персону, как из счета его в заборе увидите, выпил 9 В? ведр
французской водки и 2 В? ведра крепкого спирту кроме отпусков другим и,
словом, споил с кругу корабельных, подмастерьев, штурманов и офицеров.
Беспросыпное его пьянство лишило его ума, и он всякую ночь снимается с
якоря, но к счастью, что матросы всегда пьяны…»
(Из второго секретного письма Резанова).

«17 июня 1806 года.
Здесь видел я опыт искусства лейтенанта Хвастова, ибо должно отдать
справедливость, что одною его решимостью спаслись мы и столько же удачно
вышли мы из мест, каменными грядами окруженных…»
(Резанов — министру коммерции).

Рапорт:

Мы — Довыдов и Хвастов,
Оба лейтенанты.
Прикажите — в сто стволов
Жахнем латинянам!
«Стоп, Довыдов и Хвастов!» —
«Вы мягки, Резанов».-
«Уезжаю. Дайте штоф..
Вас оставлю в замах».
В бой, Довыдов и Хвастов!
Улетели. Рапорт:
«Пять Восточных островов
Ваши, Император!»

«Я должен отдать справедливость искусству гг. Хвостова и Давыдова,
которые весьма поспешно совершили рейсы их…»

«18 октября 1807 года.
Когда я взошел к Капитану Бухарину, он, призвав караульного
унтер-офицера, велел арестовать меня. Ни мне, ни лейтенанту Хвостову не
позволялось выходить из доу и даже видеть лицо какого-нибудь сметрного…
Лейтенант Хвостов впал в опсную горячку. Вот картина моего состояния! Вот
награда, если не услуг, то по крайней мере желания оказать оные. При
сравнении прошедшей моей жизни и настоящей сердце обливается кровью и
оскорбленная столь жестоким образом честь заставляет проклинать виновника и
самую жизнь.
Мичман Давыдов.»
(Из «Донесения Мичмана Давыдова на квартиру уже под политическим
караулом»)
.

No 6.Чин игрек: Вот панегирик:
«Николай Резанов был прозорливым политиком. Живи Н. Резанов на 10 лет
дольше, то, что мы называем Калифорнией и Американской Британской Колумбией,
были бы русской территорией».
Адмирал Ван Дерс (США).

Чин икс: Сравним, что говорит наш Головнин:
«Сей г. Резанов был человек скорый, горячий, затейливый писака,
говорун, имеющий голову более способную создавать воздушные замки в
кабинете, нежели к великим делам, происходящим в свете…»
Флота Капитан второго ранга и и кавалер В.М. Головин

Чин икс: «А вы, Резанов,
Пропили замок.
Вот иск.»

No 7.Из письма Резанова — Державину.

Тут одного гишпанца угораздило
По-своему переложить Горация.
Понятно, это не Державин,
Но любопытен по терзаньям.

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный.
Увечный
Наш бренный разум цепляется за пирамиды, статуи, памятные места —
Тщета!
Тыща лет больше, тыща лет меньше —
Но дальше ни черта!

Я — последний поэт цивилизации.
Не нашей, римской, а цивилизации вообще.
В эпоху духовного кризиса и цивилизации
Культура — позорнейшая из вещей.

Позорно знать неправду и не назвать ее,
А назвавши, позорно не искоренять,
Позорно похороны называть свадьбою,
Да еще кривляться на похоронах.

За эти слова меня современники удавят.
А будущий афро-евро-америко-азиат
С корнем выроет мой фундамент,
И будет дыра из планеты зиять.

И они примутся доказывать,
Что слова мои были вздорные,
Сложат лучшие песни, танцы, понапишут книг…
И я буду счастлив, что меня справедливо вздернули.
Вот это будет тот еще памятник!»

No 8.«16 августа 1804 года.
Я должнен также Вашему Императорскому Величеству представить замечания
мои о приметном здесь уменьшении народа. Еще более припятствует размножению
жителей недостаток женского полу. Здесь теперь более нежели тридцать человек
по одной женщине. Молодые люди приходят в отчаяние, а женщины разными по
нужде хитростами вовлекаются в распутство и делаются к деторождению
неспособными».
(Из письма Резанова Императору).

Чин икс: «И ты, без женщин забуревший,
На импорт клюнул зарубежный?!
Раскис!»

No 9.«Предложение мое сразило воспитанных в фанатизме родителей ея,
разность религий, и впереди разлука с дочерью было для них громовым ударом».

Отнесите родителям выкуп
За жену:
Макси-шубу с опушкой из выхухоля,
Фасон «бабушка-инженю»,

Принесите кровать с подзорами,
И, как зрящий сквозь землю глаз,
Принесите трубу подзорную
Под названием «унитаз».

(Если глянуть в ее окуляры,
Ты увидишь сквозь шар земной
Трубы нашего полушария,
Наблюдающие за тобой),

Принесите бокалы силезские,
Из поющего хрусталя,
Ведешь влево — поют «Марсельезу»,
Ну а вправо — «Храни короля!»

Принесите три самых желания,
Что я прятал от жен и друзей,
Что угрюмо отдал на заклание
Авантюрной планиде моей!..

Принесите карты открытий,
В дымке золота как пыльца,
И, облив самогоном, сожгите
У надменных дверей дворца!

«… они прибегнули к Миссионерам, те не знали, как решиться, возили
бедную Консепсию в церковь, исповедовали ее, убеждали к отказу, но решимость
с обеих сторон наконец всех успокоила. Святые отцы оставили разрешению
Римского Престола, и я принудил помолвить нас, на что согласие, но с тем,
чтоб до разрешения Папы было сие тайною.»

No 10.Чин икс: «Есть еще образ Божьей Матери,
где на эмальке матовой
автограф Их-с…»

«Я представил ей край Российской посуровее и притом во всем изобильной,
она была готова жить в нем…»

No 11.Резанов — Конче.

Я тебе расскажу о России,
Где злодействует соловей,
Сжатый страшной любовной силой,
Как серебряный силомер.

Там Храм Матери Чудотворной.
От стены наклонились в пруд
Белоснежные контрофорсы,
Словно лошади, воду пьют.

Их ночная вода поила
Вкусом чуда и чабреца,
Чтоб наполнить земною силой
Утомленные небеса.

Через год мы вернемся в Россию.
Вспыхнет золото и картечь.
Я заставлю, чтоб согласились
Царь мой, Папа, и твой отец!

VIII.(В Сенате)

Восхитились. Разобрались. Заклеймили.
Разобрались. Наградили. Вознесли.
Разобрались. Взревновали. Позабыли.
Господи, благослови!
А Довыдова с Хвастовым посадили.

IX.(Молитва Богоматери — Резанову)

Светлый мой, возлюбленный, студится
Тыща восемьсотая весна!
Матерь от Любви Своей Отступница,
Я перед природою грешна.

Слушая рождественские звоны,
Думаешь, я радостна была?
О любви моей незарожденной
Похоронно бьют колокола.

Надругались. А о бабе позабыли.
В честь греха в церквах горят светильни.
Плоть не против Духа, ибо Дух —
То, что возникает между двух.

Тело отпусти на покаянье!
Мои церкви в тыщи киловатт
Загашу за счастье окаянное
Губы в табаке поцеловать!

Бог, Любовь Единая в трех лицах,
Воскреси любую из марусь…
Николай и наглая девица,
Вам молюсь!..

Эпилог

Спите, милые, на шкурках россомаховых.
Он погибнет в Красноярске через год.
Она выбросит в пучину мертвый плод,
Станет первой сан-францисскою монахиней.

«Авось» называется наша шхуна.
Луна на волне, как сухой овес.
Трави, Муза, пускай худо,
но нашу веру зовут «Авось»!

«Авось» разгуляется, «Авось» вывезет,
гармонизируется Хавос.
На суше барщина и Фонвизины,
а у нас весенний девиз «Авось»!

Когда бессильна «Аве Мария»,
сквозь нас выдыхивает до звезд
атеистическая Россия
сверхъестественное «авось»!

Нас мало, нас адски мало,
и самое страшное, что мы врозь,
но из всех притонов, из всех кошмаров
мы возвращаемся на «Авось».

У нас ноль шансов против тыщи.
Крыш-ка!
Но наш ноль — просто красотища,
ведь мы выживали при «минус сорока».

Довольно паузы. Будет шоу.
«Авось» отплытие провозгласил.
Пусть пусто у паруса за душою,
но пусто в сто лошадиных сил!

Когда ж наконец откинем копыта
и превратимся в звезду, в навоз —
про нас напишет стишки пиита
с фамилией, начинающейся на «Авось».

1970

Он тощ, словно сучья. Небрит и мордаст.
Под ним третьи сутки
трещит мой матрац.
Чугунная тень по стене нависает.
И губы вполхари, дымясь, полыхают.

«Приветик, — хрипит он, — российской поэзии.
Вам дать пистолетик? А, может быть, лезвие?
Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу...
А может, покаемся?..

Послюним газетку и через минутку
свернем самокритику, как самокрутку?..»

Зачем он тебя обнимет при мне?
Зачем он мое примеряет кашне?
И щурит прищур от моих папирос...

Чур меня! Чур!
SOS!

Памяти У.Б. Йейтса

Дай, Господи, ещё мне десять лет!
Воздвигну Храм. И возведу алтарь.
Так некогда просил другой поэт:
«Мне, Господи, ещё лет десять дай!».
Сквозь лай клевет, оправданных вполне,
дай, Господи, ещё лет десять мне.
За эти годы будешь Ты воспет.
Ты органист, а я — Твоя педаль.
Мне, Господи, ещё лет десять дай.
Ну что Тебе каких-то десять лет?
Я понял: жизнь прошла как бы вчерне,
несладко жил — но всё же не в Чечне.
Червонец дай. Не жмись, как вертухай!
Земля — для серафимов туалет.
И женщина — жемчужина в дерьме.
Будь я — Господь, а Ты, Господь, — поэт,
я б дал тебе сколько угодно лет.

Во мне живёт непостижимый свет.
Кишки проверил — батареек нет.
Зверёк безумья въелся в мой скелет.
Поэт внутри безумен, не извне...
Во сне
я вижу храмовый проект
в Захарово. Оторопел
автопортретный парапет...
Спасибо Алексу Сосне
за помощь. Дай осуществить проект,
чтоб искупить вину греховных лет!..
Я выбегаю на проспект.
На свет
летят ночные бабочки: «Привет!».
Мне мент орёт: «Переключайте свет!».
Народ духовный делает минет.
Скинхед
пугает сходством с ламою-далай.
Мне, Господи, ещё лет десять дай
транслировать Тебя сквозь наш раздрай!

Поэту Кисти ты ответил «нет».
Другой был, как Любимов, юн и сед,
дружил с Блаватской, гений, разгильдяй.
Поэт внутри безумен, не вовне —
в занудно-шизанутой стороне,
где даже хлеб мы называем «бред».
Дух падших листьев —
как «Martini» Dry.

Уехать бы с тобою на Валдай!
Там, где Башмет играет на сосне.
У красных листьев запах каберне.
Люблю Арбат, набитый, как трамвай,
Проспекта посиневшее яйцо.
Люблю, когда Ты дышишь горячо.
Мне, Господи, ещё лет десять дай!
Какой ты будешь через десять лет,
Россия, с отключённым светом край?
Кто победит — Господь или кастет?
Мне, Господи, ещё лет десять дай!
Вдруг пригодится мой никчёмный свет,
взвив к небу купол, где сейчас сарай...
Безумье мысли может нас спасти.
Меня от клятвы не освободи —
хотя бы десять лет дай, Господи.

Живет у нас сосед Букашкин,
в кальсонах цвета промокашки.
Но, как воздушные шары,
над ним горят
Антимиры!

И в них магический, как демон,
Вселенной правит, возлежит
Антибукашкин, академик
и щупает Лоллобриджид.

Но грезятся Антибукашкину
виденья цвета промокашки.

Да здравствуют Антимиры!
Фантасты - посреди муры.
Без глупых не было бы умных,
оазисов - без Каракумов.

Нет женщин - есть антимужчины,
в лесах ревут антимашины.
Есть соль земли. Есть сор земли.
Но сохнет сокол без змеи.

Люблю я критиков моих.
На шее одного из них,
благоуханна и гола,
сияет антиголова!..

...Я сплю с окошками открытыми,
а где-то свищет звездопад,
и небоскребы сталактитами
на брюхе глобуса висят.

И подо мной вниз головой,
вонзившись вилкой в шар земной,
беспечный, милый мотылек,
живешь ты, мой антимирок!

Зачем среди ночной поры
встречаются антимиры?

Зачем они вдвоем сидят
и в телевизоры глядят?

Им не понять и пары фраз.
Их первый раз - последний раз!

Сидят, забывши про бонтон,
ведь будут мучиться потом!
И уши красные горят,
как будто бабочки сидят...

...Знакомый лектор мне вчера
сказал: "Антимиры? Мура!"

Я сплю, ворочаюсь спросонок,
наверно, прав научный хмырь.

Мой кот, как радиоприемник,
зеленым глазом ловит мир.

Архитектуру не приемлю,
когда вокруг лесной тропы
российскую больную землю
сосут кирпичные клопы.

2003

Партизанам Керченской каменоломни

Рояль вползал в каменоломню.
Его тащили на дрова
К замерзшим чанам и половням.
Он ждал удара топора!

Он был без ножек, черный ящик,
Лежал на брюхе и гудел.
Он тяжело дышал, как ящер,
В пещерном логове людей.

А пальцы вспухшие алели.
На левой — два, на правой — пять...
Он
опускался
на колени,
Чтобы до клавишей достать.

Семь пальцев бывшего завклуба!
И, обмороженно-суха,
С них, как с разваренного клубня,
Дымясь, сползала шелуха.

Металась пламенем сполошным
Их красота, их божество...
И было величайшей ложью
Все, что игралось до него!

Все отраженья люстр, колонны...
Во мне ревет рояля сталь.
И я лежу в каменоломне.
И я огромен, как рояль.

Я отражаю штолен сажу.
Фигуры. Голод. Блеск костра.
И как коронного пассажа,
Я жду удара топора!

«Баллада? О точке?! О смертной пилюле?!.»
Балда!
Вы забыли о пушкинской пуле!

Что ветры свистали, как в дыры кларнетов,
В пробитые головы лучших поэтов.
Стрелою пронзив самодурство и свинство,
К потомкам неслась траектория свиста!
И не было точки. А было —— начало.

Мы в землю уходим, как в двери вокзала.
И точка тоннеля, как дуло, черна...
В бессмертье она?
Иль в безвестность она?..

Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой —-
Вторая проекция той же прямой.

В природе по смете отсутствует точка.
Мы будем бессмертны.
И это —— точно!

Нос растет в течение всей жизни
(Из научных источников)

Вчера мой доктор произнес:
"Талант в вас, может, и возможен,
но Ваш паяльник обморожен,
не суйтесь из дому в мороз".

О нос!..

Неотвратимы, как часы,
у нас, у вас, у капуцинов
по всем
законам
Медицины
торжественно растут носы!

Они растут среди ночи
у всех сограждан знаменитых,
у сторожей,
у замминистров,
сопя бессонно, как сычи,
они прохладны и косы,
их бьют боксеры,
щемят двери,
но в скважины, подобно дрели,
соседок ввинчены носы!
(Их роль с мистической тревогой
интуитивно чуял Гоголь.)

Мой друг Букашкин пьяны были,
им снился сон:
подобно шпилю,
сбивая люстры и тазы,
пронзая потолки разбуженные,
над ним
рос
нос,
как чеки в булочной,
нанизывая этажи!

"К чему б?" - гадал он поутру.
Сказал я: "К Страшному суду.
К ревизии кредитных дел!"

30-го Букашкин сел.

О, вечный двигатель носов!
Носы длиннее - жизнь короче.

На бледных лицах среди ночи,
как коршун или же насос,
нас всех высасывает нос,

и говорят, у эскимосов
есть поцелуй посредством носа...

Но это нам не привилось.

Смех без причины —
признак дурачины.
Ещё водочки под кебаб!
Мы — эмансипированные мужчины
без баб.

Часы с вынутою пружиной —
возлежит на тарелке краб.

Тезаурусные мужчины,

мы — без баб.

Слово “безбабье” — ещё в тумане
обретёт суммарно масштаб.
Беседуют же с Богом мусульмане
без баб?

Вот Валера, дилер с Саратова,
с детства несколько косолап,
кто бы знал об его косолапости
без баб?

Или баба — глава издательства.
Получается Групп-издат.
И поборы и издевательства.
Как на лошадь надеть пиджак.

Без болтливости, что не вынести,
без капканчиков вечных “кап-кап” —
без покровительской порно-невинности,
без баб.

Без талантливого придыхания,
без словарного курабье,
дыроколы пока отдыхают,
без “б”.

Устаешь от семейной прозы.

Мы беспечны, как семечек лузг.

Без вранья люксембургской Розы —

люкс!

Сжаты в “зебрах” ночные трещины,
достигается беспредел.
Наша жизнь — безрадостиженщина.
Нам без разницы, кто сгорел.

Рядом столик из разносолов —
стольник шефу от поп, сосков,
от восьми длинноногих тёлок
без мужиков.

“На абордаж” — пронеслось над пабом.
Все рванули на абордаж.
И стол, принадлежавший бабам,
ножки вверх! — полетел на наш.

И пошло: визг, фуражки крабьи,
зубы на пол, как монпансье —
(мой котёночек! Ты — мой храбрый…!
Уберите с меня свои грабли!)
Бьют швейцара из ФСБ.
Так накрылась идея безбабья.
Точно клякса под пресс-папье.

Я бездарно иду домой:
все одежды мои развешаны.
Пахнет женщиной распорядок мой.
И стихи мои пахнут женщиной.

Будто в небе открылась брешина.
И мораль, ни фига себе:
“В каждой бабе ищите Женщину!”
Но без “б”.

2008

Чёрный траур — сердцу травма.
Но, как белая рояль,
существует белый траур,
будто белая печаль.

Несерьёзностью момента
оттеняя вечный шах,
белой траурною лентой
надеваю белый шарф.

Наши карточки для паспорта
Божья — наискось! — рука
белой траурною фаскою
обвязала с уголка.

Вот зачем бледнее мела,
зля ученого ханжу —
(все в дерьме, а я весь в белом) —
белоснежно выхожу!

1995

Был бы я крестным ходом,
Я от каждого храма
По городу ежегодно
Нес бы пустую раму.
И вызывали б слезы
И попадали б в раму
То святая береза,
То реки панорама.
Вбегала бы в позолоту
Женщина, со свиданья
Опаздывающая на работу,
Не знающая, что святая.
Левая сторона улицы
Видела бы святую правую.
А та, в золотой оправе,
Глядя на нее, плакала бы.

1980

Словно гоголевский шнобель,
над страной летает Мобель.

Говорит пророк с оглобель:
"Это Мобель, Мобель, Мобель
всем транслирует, дебил,
как он Дудаева убил.

Я читал в одной из книг -
Мобель дик!.."

- А Мадонна из Зарядья
тройню черных родила.
"Дистанционное зачатье" -
утверждает. Ну, дела!

Жизни смысл отстал от денег.
Мы - отвязанные люди,
без иллюзий.

Мобеля лауреаты
проникают Банку в код.
С толстым слоем шоколада
Марс краснеет и плывет.

Ты теперь дама с собачкой -
ляжет на спину с тоски,
чтоб потрогала ты пальчиком
в животе ее соски.


Если разговариваешь более получаса,-
рискуешь получить удар
самонаводящейся ракетой.
- Опасайтесь связи сотовой.
- Особенно двухсотой.
- Налей без содовой.


Даже в ванной - связи, связи,
запредельный разговор,
словно гул в китайской вазе,
что важнее, чем фарфор.

Гений Мобеля создал.
Мобель гения сожрал.

Расплодились, мал-мала,
одноухие зайчата...

Ну Мобель, погоди...

Покупаю модный блейзер.
Восемь кнопочек на нем.

Нажму кнопку - кто-то трезвый
говорит во мне: "Прием.
Абонент не отвечает или
временно недоступен
звону злата. И мысли и
дела он знает наперед..."
Кто мой Мобель наберет?

Секс летит от нас отдельно.

В нашей качке те, кто круче,
ухватясь за зов небес,
словно держатся за ручки.
А троллейбус их исчез.

"Мо" - сказал Екклезиаст.
Но звенят мои штаны:
"Неоканитализм - это несоветская
власть
плюс мобелизация всей страны".

Черный мобель, черный мобель
над моею головой,

нового сознанья модуль,
черный мобель, я не твой!

- Не сдадим Москву французу!
- В наших грязях вязнет "Оппель".
Как повязочка Кутузова
в небесах летает мобель.
МОБЕЛЬМОБЕЛЬМОБЕЛЬМОБЕЛЬ-
МОБЕЛЬМО БЕЛЬМО...

Слепы мы.
Слепо время само.

В чьем ресторане, в чьей стране - не вспомнишь,
но в полночь
есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год,
и женщина разгневанная - бьет!

Быть может, ей не подошла компания,
где взгляды липнут, словно листья банные?
За что - неважно. Значит, им положено -
пошла по рожам, как белье полощут.

Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая!
Вмажь майонезом лысому в подтяжках.
Бей, женщина!
Массируй им мордасы!
За все твои грядущие матрасы,

за то, что ты во всем передовая,
что на земле давно матриархат -
отбить,
обуть,
быть умной,
хохотать,-
такая мука - непередаваемо!

Влепи в него салат из солонины.
Мужчины, рыцари,
куда ж девались вы?!
Так хочется к кому-то прислониться -
увы...

Бей, реваншистка! Жизнь - как белый танец.
Не он, а ты его, отбивши, тянешь.
Пол-литра купишь.
Как он скучен, хрыч!
Намучишься, пока расшевелишь.

Ну можно ли в жилет пулять мороженым?!
А можно ли
в капронах
ждать в морозы?
Самой восьмого покупать мимозы -
можно?!

Виновные, валитесь на колени,
колонны,
люди,
лунные аллеи,
вы без нее давно бы околели!
Смотрите,
из-под грязного стола -
она, шатаясь, к зеркалу пошла.

"Ах, зеркало, прохладное стекло,
шепчу в тебя бессвязными словами,
сама к себе губами
прислоняюсь
и по тебе
сползаю
тяжело,
и думаю: трусишки, нету сил -
меня бы кто хотя бы отлупил!.."

Бьют женщину. Блестит белок.
В машине темень и жара.
И бьются ноги в потолок,
как белые прожектора!

Бьют женщину. Так бьют рабынь.
Она в заплаканной красе
срывает ручку как рубильник,
выбрасываясь
на шоссе!

И взвизгивали тормоза.
К ней подбегали, тормоша.
И волочили и лупили
лицом по лугу и крапиве...
Подонок, как он бил подробно,
стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг!
Вонзался в дышащие ребра
ботинок узкий, как утюг.

О, упоенье оккупанта,
изыски деревенщины...
У поворота на Купавну
бьют женщину.

Бьют женщину. Веками бьют,
бьют юность, бьет торжественно
набата свадебного гуд,
бьют женщину.

А от жаровен на щеках
горящие затрещины?
Мещанство, быт - да еще как! -
бьют женщину.

Но чист ее высокий свет,
отважный и божественный.
Религий - нет,
знамений - нет.
Есть
Женщина!..

...Она как озеро лежала,
стояли очи как вода,
и не ему принадлежала
как просека или звезда,

и звезды по небу стучали,
как дождь о черное стекло,
и, скатываясь,
остужали
ее горячее чело.

В дни неслыханно болевые
быть без сердца - мечта.
Чемпионы лупили навылет -
ни черта!

Продырявленный, точно решёта,
утешаю ажиотаж:
"Поглазейте в меня, как в решетку,-
так шикарен пейзаж!"

Но неужто узнает ружье,
где,
привязано нитью болезненной,
бьешься ты в миллиметре от лезвия,
ахиллесово
сердце
мое!?

Осторожнее, милая, тише...
Нашумело меняя места,
Я ношусь по России -
как птица
отвлекает огонь от гнезда.

Все болишь? Ночами пошаливаешь?
Ну и плюс!
Не касайтесь рукою шершавою -
я от судороги - валюсь.

Невозможно расправиться с нами.
Невозможнее - выносить.
Но еще невозможней -
вдруг снайпер
срежет
нить!

В миг отлива микроскопично
перед чистым моим Четвергом
на песке отражается птичка —
точно ложечка с черенком.
Эту ложечку вертикальную
осторожненько соберя,
ты отложишь себе в телекамеру
для фамильного серебра.

2003