Татьяна Щепкина-Куперник
Русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица.
Годы жизни:1874-1952

Стихи по типу

Стихи по темам

Эта ночь не похожа на ночь:
Это — день, утомлённый без сна.
В бледно-розовом небе встаёт
Только призрак луны — не луна.
И скользит мимо полной луны
Облаков голубая гряда...
Так скользят мимолётные сны,
Исчезая вдали без следа.
Тишина… Тишина… Тишина...
Самый воздух загадочно-нем,
И как будто бы тихо дрожат
В нём слова позабытых поэм.

Какой печальный день! Нависли облака
Тяжелою и серой пеленою;
Дождь моросит… Гнетущая тоска...
И кажется земля усталой и больною.
Не видно солнца! Скрывшись в небесах,
Оно свой путь свершает невидимкой;
Блестящий шар в свинцовых облаках,
Задернут траурною дымкой.
Оно исчезнет… в небе не блеснет
Заката луч прощальною улыбкой...
Как будто этот день и солнечный восход -
Все было… только странною ошибкой.

Так иногда невидимо пройдет
Жизнь серого труда и будничных забот, -
Без ярких радостей, без яркого страданья;
Ни громкий смех, ни страстные рыданья
В ней пламенным волненьем не мелькнут;
Ей не блеснет восторг любви минут
Хотя на миг роскошною улыбкой...
И скроется она под тяжестью земли,
Как будто эта жизнь и эта смерть прошли
Какой-то странною ошибкой.

Простор полей родных. Бледнеют краски неба,
И тени алые на землю полегли.
Поля — свободны уж от убранного хлеба...
Лес темной полосой синеется вдали.
Осталась на полях солома золотая,
Густой щетиною торчат ее стебли.
По небу тянется птиц перелетных стая;
То — дружно поднялись к отлету журавли,
На юг, на дальний юг свободно улетая.
Безлюдно все кругом, куда ни поглядишь:
Давно последняя была полоска сжата!
И всюду — тишина в час розовый заката.
Не та опасная, тревожащая тишь,
Которою полны Италии заливы,
Когда молчат они, лукавы и ленивы,
Как кошка, что сквозь сон подстерегает мышь.
Не та немая тишь, что, сумрачны и горды,
Таят Норвегии таинственные фьорды,
Но та блаженная, святая тишина,
Какой проникнута бывает лишь Россия,
Когда в заката час молчат поля родные
И в отдых сладостный земля погружена.
Ее могучая, загадочная сила
Колосья пышных нив взлелеяла, взрастила;
Она дала нам хлеб — и отдых сладок ей,
До нового труда, до новых вешних дней.
И вот теперь она так отдалась покою,
Что, глядя на нее, смиряется душа
И сердце не болит, не бьется мысль с тоскою,
Благословенною отрадою дыша.
— Приди и отдохни! — Так, матерински нежно,
Как будто шепчет мне усталая земля.
И затихает ум, грудь дышит безмятежно,
А сердце кажется свободно и безбрежно,
Как эти мирные безбрежные поля!

В одни глаза я влюблена,
Я упиваюсь их игрою;
Как хороша их глубина!
Но чьи они — я не открою...

Едва в тени густых ресниц
Блеснут опасными лучами -
И я упасть готова ниц
Перед волшебными очами.

В моей душе растет гроза,
Растет, тоскуя и ликуя...
Я влюблена в одни глаза...
Но чьи они — не назову я.

Говорят, я мила… Говорят, что мой взгляд
То голубит, то жжет, как огнем.
Звонкий смех мой весельем звучит, говорят...
Ты не любишь? Так что же мне в нем!

Говорят, небеса вдохновенье дарят
Часто музе капризной моей.
Моя жизнь для людей дорога, говорят...
Ты не любишь? Так что же мне в ней!

1898

От павших твердынь Порт-Артура,
С кровавых Маньчжурских степей,
Калека, солдат истомленный,
К семье возвращался своей.

Спешил он жену молодую
И малого сына обнять,
Увидеть любимого брата,
Утешить родимую мать.

Пришел он… В убогом жилище
Ему не узнать ничего:
Другая семья там ютится,
Чужие встречают его...

И стиснула сердце тревога:
Вернулся я, видно, не в срок...
«Скажите, не знаете ль, братья,
Где мать? Где жена? Где сынок?»

— «Жена твоя… Сядь… Отдохни-ка...
Небось твои раны болят».
— «Скажите скорее мне правду...
Всю правду!» — «Мужайся, солдат.

Толпа изнуренных рабочих
Решила пойти ко дворцу
Зашиты искать… С челобитной
К царю, как к родному отцу -

Надевши воскресное платье,
С толпою пошла и она...
И… насмерть зарублена шашкой
Твоя молодая жена...»

— «Но где же остался мой мальчик?
Сынок мой?.» — «Мужайся, солдат...
Твой сын в Александровском парке
Был пулею с дерева снят».

— «Где мать?» — «Помолиться к Казанской
Давно уж старушка пошла».
Избита казацкой нагайкой,
До ночи едва дожила..."

— «Не всё еще взято судьбою!
Остался единственный, брат,
Моряк, молодец и красавец...
Где брат мой?» — «Мужайся, солдат!»

— «Неужто и брата не стало?
Погиб, знать, в Цусимском бою?»
— «О нет! Не сложил у Цусимы
Он жизнь молодую свою...

Убит он у Черного моря,
Где их броненосец стоит...
За то, что вступился за правду.
Своим офицером убит».

Ни слова солдат не промолвил,
Лишь к небу он поднял глаза.
Была в них великая клятва
И будущей мести гроза...

1905

Истощена земля: не в силах хлеба дать.
Напрасно к небу шлют моленья люди;
Несчастная — примолкла, точно мать,
Которая боится зарыдать,
Держа ребенка у иссохшей груди.
А он виновный без вины -
Страдает, плачет он, не зная,
За что его карает грудь родная..
Так плачет и народ моей страны.
С отчаяньем его рыданьям внемлю...
Повсюду слезы, слезы… Сколько их!..
Но, видно, мало слез людских,
Чтоб напоить сухую землю.

Отраженье исчезнувших лет,
Облегченье житейского ига.
Вечных истин немеркнущий свет —
Это книга. Да здравствует книга!
Неустанных исканий залог.
Радость каждого нового сдвига,
Указанье грядущих дорог—
Это — книга. Да здравствует—
книга!
Чистых радостей светлый исток,
Закрепленье счастливого мига.
Лучший друг, если ты одинок, —
Это книга. Да здравствует книга!

В рассветном тумане стоят острова;
Скрывается море за серою далью;
Несет к нему гордые воды Нева,
Сверкая то чернью, то жидкою сталью.
Как сторож суровый и верный, гранит
Красавицу реку безмолвно хранит;
И только с далекого моря, свободный,
Бушует и рвет ее ветер холодный.
Всё мрачные, серые всюду тона;
Блестящая звездами ночь — холодна,
Деревья шумят своей темной листвою
С какою-то тайной тоской роковою,
А длинные, черные крылья теней
От звездного света черней и страшней.
Не спит еще город, — и мчатся коляски,
Спеша уносить за четою чету.
Смех, говор, слова беззастенчивой ласки
Звучат в этот утренний час на мосту.
Усталые лица… небрежные позы...
Пресыщенность поздних ночных кутежей...
А рядом вдруг — голос:
— «Душистые розы!
Вот розы! Вы роз не найдете свежей!..»
То жалкий бедняк, озираясь с опаской,
Тревожно и долго бежит за коляской,
Стремясь обогнать поворот колеса;
Охрип, весь оборван, прикрыт еле-еле,
Лохмотья на тощем, продрогнувшем теле,
В глазах — выраженье голодного пса;
А в грязных руках его свежие розы,
С улыбкой своей бессознательной грезы!..
Не в пышных садах благодатной земли
Италии светлой те розы цвели,
Не роскоши дерзкой нероновских оргий
Они в упоенье венчали восторги:
На Севере бледном взрастали цветы.
В позорных и пестрых притонах разгула
Мгновеньем их юная свежесть мелькнула...
Там к стройным ногам покупной красоты
Несла их толпа раболепною данью,
Покорна греха и позора созданью.
Свое отыграли — и брошены прочь.
Бедняк подобрал их под страхом угрозы,
И так простоит он до утра всю ночь.
Взывая напрасно:
— «Душистые розы!
Купите, вот розы, вот свежие розы!..»

Я помню, я где-то преданье прочла:
«В Тюрингии дальней графиня жила,
Как ангел прекрасна, добра и светла;
Небесная кротость! Само состраданье!..
Судьба наградила святое созданье
Супругом, подобным исчадию зла.
Однажды графиня, — гласило преданье, -
Несчастным голодным несла подаянье
Тайком от жестокого графа, как вдруг -
О ужас — ей встретился грозный супруг!
— Что вижу? Нарушив мои запрещенья,
Ты снова подачку несешь беднякам?
Скорей покажи мне, что прячешь ты там?
И если то хлеб, так не будет прощенья:
Своею свободой поплатишься ты!
— Цветы! — прошептала бедняжка в смущенье...
— Давай-ка… взгляну я на эти цветы! -
И что же? Увидел господь ее слезы
И хлеб превратил он в душистые розы».

Всевышний, на трудном житейском пути
Когда-то помогший прекрасной графине,
Скорей сотвори ж свое чудо и ныне,
И розы те в хлеб бедняку преврати!

Причудливо смешались свет и тени,
Вдали аллея солнцем залита.
Ищу я «счастье» в лепестках сирени,
Привычною мечтою занята.
Узором странным теневые пятна
Меняются на золотом песке...
Вся белоснежна, дивно ароматна,
Сирень в пылающей руке.
— А «счастья» нет! — шепчу я безнадежно:
Ужель найти его не суждено?
И вдруг… сирень отброшена небрежно:
Шаги — ты здесь… О счастье! вот оно.