Искандер Фазиль
Русский и абхазский писатель и поэт.
Годы жизни:1929-2016

Все стихи списком

В необозримой красоте
Кавказ ребристый.
Стою один на высоте
Три тыщи триста...

В лицо ударил ветерок,
Так на перроне,
Морозные, коснулись щек
Твои ладони.

Почти из мирозданья в даль
Хочу сигналить:
— Ты соскреби с души печаль,
Как с окон наледь.

Карабкается из лощин
На хвойных лапах
Настоянный на льдах вершин
Долины запах.

Толпятся горы в облаках,
Друг друга грея,
Так дремлют кони на лугах,
На шее — шея.

Так дремлют кони на лугах,
На гриве — грива.
А время движется в горах
Неторопливо.

Прости несвязные слова,
Сердечный приступ.
Слегка кружится голова —
Три тыщи триста...

Вершину трогаю стопой,
А рядом в яме
Клубится воздух голубой,
Как спирта пламя.

Нагромождение времен —
Пласты в разрезе,
Окаменение и сон
Вселенской спеси.

Провал в беспамятные дни,
Разрывы, сдвиги,
Не все предвидели они —
Лобастых книги.

Но так неотвратим наш путь
В любовь и в люди,
Всеобщую я должен суть
С любовной сутью

Связать, соединить в горсти,
А там мы сами...
Связать! Но это не свести
Концы с концами.

Связать! Иначе прах и дым,
Без слез, без кляуз,
Так, мавром сказано одним,
Наступит хаос.

Связать! Иначе жизни нет,
Иначе разом
Толчок! И надвое хребет
Хребтом Кавказа.

1968

Христос предвидел, что предаст Иуда,
Но почему ж не сотворил он Чуда?
Уча добру, он допустил злодейство,
Чем объяснить печальное бездейство?
Но вот, допустим, сотворил он Чудо.
Донос порвал рыдающий Иуда.
А что же дальше? То-то, что же дальше?
Вот где начало либеральной фальши.
Ведь Чудо — это все-таки мгновенье,
Когда ж божественное схлынет опьяненье,
Он мир пройдет от края и до края,
За непредательство проценты собирая.
Христос предвидел все это заране
И палачам отдался на закланье.
Он понимал, как затаен и смутен
Двойник, не совершивший грех Иудин.
И он решил: «Не сотворится Чудо.
Добро — добром. Иудою — Иуда».
Вот почему он допустил злодейство,
Он так хотел спасти от фарисейства
Наш мир, еще доверчивый и юный...

Но Рим уже сколачивал трибуны.

1968

Послушайте, не говорите: «Бред!»
Еще не Поздно позвонить ОРУДу.
Водитель гонит на зеленый свет,
И красное разбрызгано повсюду.

Нет, не нарочно гонит. Не назло!
Он заболел, он должен быть уволен!
Меня догадкой сразу обожгло,
Я только посмотрел и вижу; болен.

Но у него отличнейший бензин,
Да и в запасе целая канистра.
Он выжимает километров триста!
Мне страшно за доверчивых разинь!

Остановить и отобрать права!
Дальтоник он! Он не имеет права!
Вас минуло, так не расти трава?!
Очередная сплетня и забава?!

Там, где цвета не могут различать,
Запомните; не будет исключенья,
A крови цвет имеет ли значенье,
Там, где цвета не могут различать?

Ведь не годится для таких затей,
Он, человек, устроен слишком хрупко.
По городу грохочет мясорубка...
Но главное — предупредить детей.

Остановить! Дать знать издалека!
Иначе, дурень, врежется с разбега!
Нет, нет! Не бить! Не подымается рука,
Жестоко бить больного человека.

Ну хорошо. Не столковались мы.
Я буду здесь стоять, как столб дорожный.
По крайней мере, будьте осторожны,
Сограждане, особенно с детьми...

Но что это? Рассвет? Зеленый свет-
Сестра, простите, я сорвал повязку.
Я болен, доктор? Лихорадка? Бред?
Простите, доктор, это неувязка...

Но главное—предупредить детей.

1960

Я спросил у учителя робко:
— Что такое черепная коробка?
— Черепная?! — воскликнул учитель
И одернул мучительно китель.—
Что за странный вопрос? Черепная...

Это в общем коробка такая,
Где хранится наш разум и опыт,
Что веками учения добыт.
Потому в историческом плане
Мы рассмотрим вопрос...

Перед нами
Среднерусская наша равнина,
А на ней Святослав и дружина.
Что мы видим? Картина знакома.
Пир горою. Все пьют из шелома.
Но, обычай народный поправ,
Пьет из черепа князь Святослав.

И, конечно, он в этом неправ,
Ибо череп — священный сосуд,
Из которого, к счастью, не пьют.
Так вино и отрыв от дружины
Разлагали устои общины.
Вывод, думаю, всем будет ясен:
Алкоголь для здоровья опасен.

Вновь спросил я смущенно и робко:
— Что такое черепная коробка?

— О, тупица! — воскликнул учитель,
Раскрывая зловеще журнал,—
Назови мне такую обитель,
Где бы твой педагог не стонал.
Вот указка. Вот карта. К доске!

… Я проснулся в ужасной тоске.

1960

Готовится побег?
Мне больше не до шуток.
Летящий человек,
Осталось сколько суток?

И мысли в полумгле
Приходят в лихорадке,
Что нету на Земле
Посадочной площадки.

Не слишком воздух наш
Для шуток приспособлен.
В нем звуков ералаш,
Он волнами раздроблен.

Они любых частот,
Измерены по Герцу.
В нем даже кислород,
Как кислота по сердцу,

Плеснет! И в тишине
Он сгустком крови в глотке.
Пускай судить не мне,
Мы на подводной лодке.

Гигантские грибы
Материю дырявят.
Все ртутные столбы
На наши плечи давят.

Твоей задачей век
Сегодня озадачен.
Ты— новый человек,
На кой ты черт иначе?

Тебе — не благодать
Фамильного наследства,
А право побеждать —
Единственное средство,

Чтоб человеком стать,
Самим собою то есть,
Тебе — не благодать,
А собственная совесть.

Она в тебе живет,
Ее росток зеленый
Как матери живот,
Почти незащищенный.

Тот маленький клочок
Пронзительной лазури —
Бессонный твой зрачок
В любой житейской буре.

Испытанный компас
В любой житейской схватке.
Тревожный детский глаз,
Что не играет в прятки.

Ты победишь свой век,
Сам к веку пригвожденный,
Но совесть, Человек,
Оставь непобежденной!

1959

И землю, и небо, и воды
Единый закон заковал.
Две линии есть у природы,
Два знака: зигзаг и овал.

Не выдумка это, поверьте!
Они существуют века,
Два полюса жизни и смерти,
Две линии, два врага.

Вы пьете свой чай или кофе,
Вы тянете с другом винцо,
Но где-то удар катастрофы —
И угол ломает кольцо!

Художник, не эти же клинья
Тебя стерегут на углах?
Зигзагом изломанных линий
В полотнах шевелится страх.

А если вглядеться по сути —
Причастные жизни черты
Округлы, как женские груди,
Как розы, как детские рты.

Округлы плывущие тучи,
Дождинки на мутном стекле,
Плоды над землею могучей
И клубни, что зреют в земле.

Праматерь-земля, наши лица
Отмечены общей судьбой,
Живое повсюду стремится
К посильному сходству с тобой.

Мы ягоды терпкие давим
Средь прочих трудов и утех,
Румяное яблоко славим
И круглый, как яблоко, смех.

1960

Эй, барабанщики-банщики! Эй, трубачи-трубочисты!
Сказочники, обманщики, фокусники, артисты,
Старатели, кладоискатели, суровые землепроходцы,
Любители лимонада, сами себе полководцы!
Тычьтесь, пока не поздно, мордами в мякоть арбуза!
Позванивают и побулькивают ваши веселые пуза.

Вам ли товарищ, скажите, вам ли, скажите — кореш
Гадкий утенок зализанный, комнатный этот заморыш?
Воздух морей — полезней! Воздух лесов — полезней!
Дерево — доктор, а листик — лучший рецепт от болезней.
Карабкайтесь в горы, ребята! Хватайте струю водопада,
Шатающуюся у ног,
Как всаженный в землю клинок!

(Ветер пузырит рубаху.
Солнце стоит в зените.
По-лягушачьи с размаху
В пену морскую летите!)

Где-то заливы и заводи, где-то Стамбул и Афины.
Морем до самого полюса фыркающие дельфины!
В сторону, в сторону шуточки! Этот рыбак знаменитый
Ловит антенною удочки подводную песню ставриды.

Кработорговцы, ныряльщики, донных ракушек владельцы,
Храбрые красногвардейцы, таинстзенные индейцы,
Грядущие космонавты, солнцем дубленные шкуры,
Будьте здоровы, дети! Славлю вас, бедокуры!

1955

Какая это благодать!
Я вспоминаю, ночью летней
Так сладко было засыпать
Под говор в комнате соседней.

Там люди с нашего двора,
У каждого свой странный гонор.
Мир, непонятный мне с утра,
Сливается в понятный говор.

Днем распадется этот круг
На окрики и дребезжанье.
Но сладок ночью слитный звук,
Его струенье и журчанье.

То звякнут ложкой о стекло,
То хрустнут кожурой ореха...
И вновь обдаст меня тепло
Уюта, слаженности, смеха.

И от затылка до подошв,
Сквозь страхи детского закута,
Меня пронизывает дрожь,
Разумной слаженности чудо.

Я помню: надо не болеть
И отмечать свой рост украдкой,
И то, что долго мне взрослеть,
И то, что долго — тоже сладко.

Я постигаю с детских лет
Доверчивости обаянье,
Неведенья огромный свет,
Раскованность непониманья.

Да и теперь внезапно, вдруг
Я вздрогну от улыбки милой.
Но где защитный этот круг
Превосходящей взрослой силы?

Бесплодный, беспощадный свет
И перечень ошибок поздних...
Вот почему на свете нет
Детей, растеряннее взрослых.

1965

Крепость древняя у мыса,
Где над пляжем взнесены
Три библейских кипариса
Над обломками стены.

Расчлененная химера
Отработанных времен
Благодушного Гомера
И воинственных племен.

Шли галеры и фелюги,
С гор стекали на конях
В жарких латах, в пыльной вьюге,
В сыромятных кожухах.

Греки, римляне и турки,
Генуэзцы, степняки,
Шкуры, бороды и бурки,
Арбы, торбы, бурдюки.

Стенобитные машины
Свирепели, как быки,
И свирепые мужчины
Глаз таращили белки.

Ощетинивали копья,
Волокли среди огня
Идиотское подобье
Деревянного коня.

Очищали, причащали,
Покорив и покарав,
Тех, кто стены защищали,
В те же стены вмуровав.

И орлы, не колыхаясь,
Крыльев сдерживали взмах,
Равнодушно озираясь,
На кровавых головах.

Л внизу воитель гордый
Ставил крепость на ремонт,
Ибо варварские орды
Омрачали горизонт.

Стенобитьые машины
Вновь ревели, как быки,
И свирепые мужчины
Глаз таращили белки.

Печенеги, греки, турки,
Скотоложцы, звонари,
Параноики, придурки,
Хамы, кесари, цари:

— Протаранить! Прикарманить
Чтобы новый Тамерлан
Мог христьян омусульманить,
Охристьянить мусульман.

И опять орлы, жирея,
На воздетых головах
Озирались, бронзовея
В государственных гербах.

Плащ забвения зеленый
Наползающих плющей,
И гнездятся скорпионы
В теплой сырости камней.

1959

Дымился клей s консервной банке.
С утра, как братья Райт, в чаду
Смолистые строгаем дранки,
Рисуем красную звезду.

И вот, потрескивая сухо,
Сперва влачится тяжело,
Но, ветер подобрав под брюхо,
Взмывает весело и зло.

Он рвется, рвется все свирепей!
Потом мелькает вдалеке,
Как рыба, пойманная в небе,
Зигзагами на поводке,

До самой, самой верхней сини,
Последний размотав моток...
Под ним ленивые разини,
Под ним приморский городок.

А он с размаху бьет по снасти.
Дрожит пружинистая нить!
И полноту такого счастья
Не может небо повторить.

Звезда горящая, флажочек,
Я помню тайную мечту:
Когда-нибудь веселый летчик
Подхватит змея на лету.

Но летчики летели мимо,
Срывались змеи со шнуров...
Назад! Назад! Неудержимо!
А где-то Чкалов и Серов.

Змей улетал из захолустья,
Как чудо, отданное всем.
Глядели с гордостью и грустью
И понимали — насовсем.

В заботах о делах, о хлебе
С годами страшно тяжелеть.
А у детей все змеи в небе,
И детям нечего жалеть.

Что надо нам? Какой-то факел,
Зовущий вечной новизной,
Пусть рукотворный, все же ангел
Летит на привязи земной.

1958

И в этом твоя роль
Прекрасная… Но все же
Рожденье мысли — боль.
Твое рожденье — тоже.

Пока что не смогли
Мы обойтись без боли.
На пиршестве Земли
Без боли как без соли.

Врывайся в мир ершист,
Не как стрела из лука,
А как парашютист
Бросается из люка!

Ты тем уже велик,
Что утром или в полночь
Услышав мамин крик,
Ты вырвешься на помощь.

Ты тело устремишь,
Горячее, живое...
Итак, вперед, малыш,
Вперед, вниз головою!

Вперед, малыш, вперед!
Прыжок твой исполинский
Так сладко оборвет
Крик боли материнской.

Ты оборвешь тот крик,
Переходящий в праздник,
Благословляю миг
И я, как соучастник.

Благословляю миг!
Да будет с этим мигом
Последней боли крик
Земли последним криком!

1968

Как странно догадаться вдруг,
Что признаки душевной смуты,
Что все суды и пересуды,
Озноб и праздничный испуг,

Броженье, робость, задыханье
И нежности горячий ком,
Зрачков расширенных сиянье,
Отмеченное божеством,

Что было тайною свободой,
Счастливым перехлестом глаз,
До нас задумано природой,
Но сотворялось через нас.

1969

Солнца азиатский диск,
Сопки-караваны.
Стой, машина! Смех и визг,
Грязевые ванны.

Пар горячий из болот
В небеса шибает.
Баба бабе спину трет,
Грязью грязь сшибает.

Лечат бабы ишиас,
Прогревают кости.
И начальству лишний раз
Промывают кости.

Я товарищу кричу:
— Надо искупаться!
В грязь горячую хочу
Брюхом закопаться!

А товарищ — грустный вид,
Даже просто мрачный:
— Слишком грязно,— говорит,
Морщит нос коньячный.

Ну, а я ему в ответ:
— С Гегелем согласно,
Если грязь — грязнее нет,
Значит, грязь прекрасна.

Бабы слушают: — Залазь!
Девки защекочут!
— Али князь?
— Из грязи князь!
— То-то в грязь не хочет!

Говорю ему: — Смурной,
Это ж камчадалки...-
А они ему: — Родной,
Можно без мочалки.

Я не знаю почему
В этой малакуче,
В этом адовом дыму
Дышится мне лучше.

Только тело погрузи
В бархатную мякоть...
Лучше грязь в самой грязи,
Чем на суше слякоть!

Чад, горячечный туман
Изгоняет хвори,
Да к тому же балаган,
Цирк и санаторий.

Помогает эта мазь,
Даже если нервный.
Вулканическая грязь,
Да и запах серный.

Принимай земной мазут
Жаркий, жирный, плотный.
После бомбой не убьют
Сероводородной!

А убьют — в аду опять,
Там, у черта в лапах,
Будет проще обонять
Этот серный запах.

Вон вулкан давно погас,
Дышит на пределе!
Так, дымится напоказ,
Ну, а грязь при деле.

Так дымится, напоказ,
Мол, большая дума,
А внутри давно погас,
Грязь течет из трюма.

Я не знаю почему
В этой малакуче,
В этом адовом дыму
Дышится мне лучше!

Вот внезапно поднялась
В тине или в глине,
Замурованная в грязь,
Дымная богиня.

Слышу, тихо говорит:
— В океане мой-то...
(Камчадальский колорит)
Скуцно мне цевой-то...

И откинуто плечо
Гордо и прекрасно,
И опять мне горячо
И не безопасно.

Друг мой, столько передряг
Треплет, как мочало,
А поплещешься вот так —
Вроде полегчало.

1966

Когда летит на черноморские долины
Усталый запах вызревших плодов,
Тогда кончается сезон перепелиный,
Охотники пускают ястребов.

Что ястребу? Ему бы в небо взвиться,
Но, странную тревогу затая,
По-своему грустит и плачет птица
И не спешит в далекие края.

Бездомный дух, горячая истома,
Дух перелета головы пьянит.
А ловчий ястреб кружится у дома
И даже сесть на руку норовит.

И на него в смятении похожий,
Предчувствием хозяин оглушен:
Ведь, что ни говори, товарищ, все же
Еще один окончился сезон.

Что ястреб мне? Что ястребиный коготь?
Свою беду не выдам никому,
Но та привязанность не может не растрогать,
Хотя она, конечно, ни к чему.

1968

Кто стать не хочет лилипутом,
Однажды станет алеутом.

Живу на самой крайней точке,
Скучаю по тебе, по дочке.

Писать почаще заклинаю.
Песцов по острову гоняю.

Аукцион международный
Их тоже гонит (мех немодный).

Базары птичьи посещаю,
Цветные яйца поглощаю.

(Цветными яйцами пасхально
Несутся птицы здесь нахально.)

К земле простуженной приникши,
Ловлю губами капли шикши.

Сачком, как бабочек, в протоках
Гольцов хватаю крутобоких.

Ты спросишь: — Что островитяне?
И чем живут на океане?

Таскают репу с огородиков,
Солят грибы и шкурки котиков.

Край мелких ягод, крупной рыбы
И вечной ледовитой зыби.

И мужества! Здесь тень растений
Короче человечьей тени.

Здесь на обломке самолета
Ждем самолета и полета.

Так завещал нам Витус Беринг.
Вот чем прекрасен этот берег.

1968

Легенда есть, что бог
Над пустотой поохал.
Потом земной чертог
Он за семь дней отгрохал.

Благоустроен мир
Пока еще не очень.
В чертоге много дыр
И дует, между прочим.

Течет земной чертог —
Всех дьяволов насмешка.
Теперь ты видишь, бог,
К чему приводит спешка?

Ты подымаешь крик,
Моей души садовник.
При чем же я, старик?
Не я, а ты виновник.

Я сделал только то,
За что Адам отважный
Из рая без пальто
Зимой бежал однажды.

Но что сказал Адам,
Махнув на рай рукою?
Друзья, я не был там,
Но он сказал такое!..

Произошел скандал,
Но что сказал он все же?
— Черт с вами! — он сказал,
Мне Евочка дороже.

Он закричал:— Швейцар,
Подайте мои крылья! —
В тот день икнул Икар
И дрогнула Бастилья.

1966

Мокрый плащ и шапку
На перила сбросил.
— Как делишки, бабка? —
Мимоходом бросил.

Бросил фразу эту
Сдуру, по привычке.
Вынул сигарету,
Позабыл про спички.

Тронула платочек,
Руки уронила:
— Так ведь я ж, сыночек,
Дочку схоронила...

Вот беда какая,
Проживала в Орше,
А теперь одна я...-
Говорит лифтерша.

А в глазах такая,
Богу в назиданье,
Просьба вековая,
Ясность ожиданья —

Нет яснее света,
Зеленее травки...
Так у райсовета
Пенсионной справки

Просят...
Выше! Выше!
Нажимай на кнопку!
Лж до самой крыши
Чертову коробку...

Никакого счастья
Нет и не бывало,
Если бабка Настя
Этого не знала.

Правды или кривды
Не бывало горше.
Подымает лифты
Старая лифтерша.

К небесам возносит,
Прямо в кабинеты...
А еще разносит
Письма и пакеты.

1963

Знакомцы говорят опять,
Что сам всему виною,
Что должен был я удержать
Любовь любой ценою.

Прижаться в духоте ночей
К плечам, губам, коленям?
Любой ценою? А точней?
Точней, по сходным ценам!

Теперь вдали — твои дела,
И голос твой все глуше.
Быть может, руку подала
Гадалке-маникюрше...

Набороздят кошачий зуд,
Накрутят на пластинки,
Потом по лавкам разнесут —
Почем любовь на рынке?

Такой, а может быть, иной
Их сочинитель ловкий?
При чем же тут — любой ценой?
Тут просто по дешевке!

От злости рот перекосить?
Иль перенять твой навык?
Как нить шитья перекусить
Все, что связало навек?!

Во всю гражданственную прыть
Предпринимать атаки?
А может, письма сохранить,
Как ценные бумаги?

Любой ценою удержать,
Юлить, трусить рысцою?
Самодовольно утешать
Себя любой ценою?

Товарец хлопнуть по плечу
Или, как с пива пену,
Всю горечь сдуть?
Я не хочу,
Не назначайте цену!

1965

Двадцатилетней, господи, прости
За жаркое, за страшное свиданье
И, волоса не тронув, отпусти
И слова не промолви в назиданье.

Его внезапно покарай в пути
Железом, серой, огненной картечью,
Но, господи, прошу по-человечьи,
Двадцатилетней, господи, прости.

1967

Я видел мир в его первичной сути.
Из космоса, из допотопной мути,
Из прорвы вод на Командорский мыс
Чудовища, подтягивая туши,
Карабкались, вползали неуклюже,
Отряхивались, фыркали, скреблись.

Под мехом царственным подрагивало сало,
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.

Обрывистое, каменное ложе.
Вожак загадочным (но хрюкающим все же),
Тяжелым сфинксом замер на скале.
Он словно сторожил свое надгробье,
На океан взирая исподлобья
С гримасой самурая на челе.

Под мехом царственным подрагивало сало,
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.

Ворочая громадным, дряблым торсом,
Секач над самкой годовалой ерзал,
Сосредоточен, хладнокровен, нем,
И, раздражаясь затянувшимся обрядом,
Пыхтел усач. Однако тусклым взглядом
Хозяйственно оглядывал гарем.

А молодняк в воде резвился рядом.
Тот, кувыркаясь, вылетал снарядом,
Тот, разогнавшись, тормозил ластом
И затихал, блаженно колыхаясь,
Ухмылкой слабоумной ухмыляясь,
Пошлепывая по спине хвостом.

Но обрывается затишье и дремота.
Они, должно быть, вспоминают что-то,
Зевота скуки расправляет пасть.
Как жвачка пережеванная, злоба
Ласты шевелит, разъедает нёбо,
И тварь встает, чтоб обозначить власть.

Соперники! Захлебываясь, воя,
Ластами шлепая, котиху делят двое,
Кричащую по камням волоча.
Один рванул! И черною лавиной
С еще недокричавшей половиной
К воде скатился и затих, урча.

Два секача друг друга пропороли!
Хрипя от похоти, от ярости, от боли,
Воинственным охваченные пылом,
В распоротых желудках рылись рылом,
Заляпав кровью жаркие меха!
Спешили из дымящейся лохани

Ужраться до смерти чужими потрохами,
Теряя собственные потроха,..
И хоть бы что! Подрагивало сало,
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.

Здесь каждый одинок и равнодушен
Покамест сам внезапно не укушен,
Не сдвинут с места, не поддет клыком.
И каждый замкнут собственной особой,
На мир глядит с какой-то сонной злобой
Недвижным гипнотическим зрачком.

Здесь запах падали и аммиачно-серный
Извечный дух вселенской свинофермы,
Арктическая злоба и оскал.
Здесь солнце плоское, закатное, рябое,
Фонтаны крови над фонтанами прибоя
И сумрак и гряда безлюдных скал.

— Нет! — крикнул я.— Вовеки не приемлю
Гадючьим семенем отравленную землю,
Где мысли нет, там милосердья нет.
Ты видишь сам — нельзя без человека!
Приплюснута, как череп печенега,
Земля мертва, и страшен звездный свет.

А ночь текла, и млечная громада
Спиной млекопитающего гада
Отражена… И океанский вал,
Над гулом лежбища прокатываясь гулом,
Холодной пылью ударял по скулам
И, пламенем белея, умирал.

1965