Огонь, вода и медные трубы — 
Три символа старых романтики грубой. 
И, грозными латами латки прикрыв, 

Когда сквозь звездный мир, натужась, 
Мы прорываемся подчас, 
Пространственный и честный ужас, 

Сирень и молнии. И пригород Москвы — 
Вы мне напомнили, а может, и не вы... 
Сирень и сполохи, и не видать ни зги, 

Что там? Тревогою мгновенной 
Неясный звук протрепетал. 
То человек? Или Вселенной 

И в этом твоя роль 
Прекрасная… Но все же 
Рожденье мысли — боль. 

Бессонной ночи темная громада. 
То вздрогну, то прислушаюсь опять, 
Когда услышу, как за дверью рядом, 

Шуршанье мокрое гудрона, 
По свежей улице с утра 
Летят кормильцы циклотрона, 

Мокрый плащ и шапку 
На перила сбросил. 
— Как делишки, бабка? — 

Солнца азиатский диск, 
Сопки-караваны. 
Стой, машина! Смех и визг, 

Легенда есть, что бог 
Над пустотой поохал. 
Потом земной чертог 

Сквозь сутолоку улицы московской, 
Сквозь легкий дождь она ко мне бежало, 
От столкновенья робости с отвагой 

Двадцатилетней, господи, прости 
За жаркое, за страшное свиданье 
И, волоса не тронув, отпусти 

Я хочу, чтоб утро утром было, 
Чтобы в час, когда заря трубила, 
Теплую дремоту превозмочь,  

В необозримой красоте 
Кавказ ребристый. 
Стою один на высоте 

Мне нужен собрат по перу — 
Делиться последней закруткой, 
И рядом сидеть на пиру, 

Готовится побег? 
Мне больше не до шуток. 
Летящий человек, 

Нам говорят: — Бывало раньше, 
Случалось раньше — верь не верь, 
Не говорю, что будет дальше, 

Я спросил у учителя робко: 
— Что такое черепная коробка? 
— Черепная?! — воскликнул учитель 

Я видел мир в его первичной сути. 
Из космоса, из допотопной мути, 
Из прорвы вод на Командорский мыс 

Что за выдумка, однако? 
Среди зимних сосен рыжих 
Впереди бежит собака,