Огонь, вода и медные трубы — 
Три символа старых романтики грубой. 
И, грозными латами латки прикрыв, 

Когда сквозь звездный мир, натужась, 
Мы прорываемся подчас, 
Пространственный и честный ужас, 

Бессонной ночи темная громада. 
То вздрогну, то прислушаюсь опять, 
Когда услышу, как за дверью рядом, 

И в этом твоя роль 
Прекрасная… Но все же 
Рожденье мысли — боль. 

Сирень и молнии. И пригород Москвы — 
Вы мне напомнили, а может, и не вы... 
Сирень и сполохи, и не видать ни зги, 

Что там? Тревогою мгновенной 
Неясный звук протрепетал. 
То человек? Или Вселенной 

Шуршанье мокрое гудрона, 
По свежей улице с утра 
Летят кормильцы циклотрона, 

Солнца азиатский диск, 
Сопки-караваны. 
Стой, машина! Смех и визг, 

Мокрый плащ и шапку 
На перила сбросил. 
— Как делишки, бабка? — 

Легенда есть, что бог 
Над пустотой поохал. 
Потом земной чертог 

Сквозь сутолоку улицы московской, 
Сквозь легкий дождь она ко мне бежало, 
От столкновенья робости с отвагой 

В необозримой красоте 
Кавказ ребристый. 
Стою один на высоте 

Что за выдумка, однако? 
Среди зимних сосен рыжих 
Впереди бежит собака, 

Двадцатилетней, господи, прости 
За жаркое, за страшное свиданье 
И, волоса не тронув, отпусти 

Готовится побег? 
Мне больше не до шуток. 
Летящий человек, 

Мне нужен собрат по перу — 
Делиться последней закруткой, 
И рядом сидеть на пиру, 

Я хочу, чтоб утро утром было, 
Чтобы в час, когда заря трубила, 
Теплую дремоту превозмочь,  

Нам говорят: — Бывало раньше, 
Случалось раньше — верь не верь, 
Не говорю, что будет дальше, 

Я видел мир в его первичной сути. 
Из космоса, из допотопной мути, 
Из прорвы вод на Командорский мыс 

Я спросил у учителя робко: 
— Что такое черепная коробка? 
— Черепная?! — воскликнул учитель