Наталья Астафьева
Русский и польский поэт, переводчик.
Годы жизни:1922-2016

Все стихи списком

А как же вы живёте, чужой питаясь кровью?
Не тратите при этом даже аппетита?
До девяностолетья хватает вам здоровья,
хоть вами столько жизней за жизнь одну убито.

Загадка людохищников, загадка людоедов,
которых не тревожат содеянные зверства.
Живут без покаяния…
А мне покой неведом.
Ни в чём не виноватой, мне совесть мучит сердце.

1980

— А сохранилась ли его библиотека? —
спросила женщина, историк, кандидат.
Ей нужен материал, ей предстоит доклад,
ждет от меня она и сведений, и дат.
А что я ей скажу?
— Отец не виноват!
— Отец не виноват! — кричу уже полвека.

1956

А ты что радуешься, дурень?
Что ты пойдешь на корм червям?
Мир примитивен, но структурен
и чавкает, как ты: «ням-ням…»

1970

Уже шатался материк,
твердь под ногами колебалась…
О, Атлантида — белый лик,
я на твоей земле металась!
Грозила небу кулаком
и к телу прижимала чадо,
ребенок был так мал, как гном,
как в горле ком,—
его от града
могла я телом заслонить
и кур нахальных отогнать…
Челнок скользил, сверкала нить,
машины продолжали ткать,
кокотки примеряли платья,
дельцы выписывали чеки,
и мальчик разжимал объятья:
«До завтра»…
Знала я: навеки…
О, Атлантида — белый лик,
в моем ты сердце погружалась,
твой полный жизни материк
во мне шумел —
как к людям жалость.
Он пил вино и танцевал
и поле вспарывал плугами,
и твердь качалась под ногами,
и вал девятый набегал,
облизывая пенный берег,
в берлоги забивались звери,
а мальчик фуги сочинял.

Плугами вспарываем поле,
терзаем твердым каблуком…
Земля – великое застолье
с привычным местом за столом.
И, сонно разомкнув объятья,
мы говорим: «До завтра, спи…» —
не научившихся бояться,
нас, легкомысленных,
прости.
Тебя
мы любим, словно дети,
как дети, мы не верим в смерть…
О, Атлантида — с моря ветер,
в умах и в море круговерть!

1963

Ах, какое время —
цветочки нарасхват!
И домой и в гости…
Беззаботность трат.

Ах, какое время!
Какие времена!
Красные тюльпаны.
С юга — где война.

1992

Ах, страшное время,
безумное время,
несем мы твое непосильное бремя.
От прежнего леса остались лишь пни.
От поросли новой лишь палки одни.

1953

Баржа грузно идёт,
в воду вбитая.
ночь над баржей встаёт,
неумытая.
На борту хохоток —
ну и весело!
В голубой холодок
ноги свесили.
Звёзды ночь серебром
порассыпала…
Ах, кому-то вдвоём
счастье выпало!

1959

Башкой с немым вопросом
качаешь виновато,
ты, что увенчан косо
копной волос кудлатых,

ты, полуобезьяна,
что ищется с соседкой,
ты, полубог сполпьяна,
прикрытый старой кепкой,

ты, поперёк дороги
лежащая колода,
моллюск головоногий
бог весть какого рода…

А на тебя потомок,
прекрасный, как колонна,
из света в глубь потёмок
глядит недоуменно.

Февраль 1980

Белый корабль,
брошенный,
в море
бурном,
гордо плывёт —
залпом расстрелянный.
Призраком морга
мчится он…
— Полный вперёд!

Стенка на стенку, брат на брата?
Кто здесь убийца, кто раб?
Мчится сквозь залпы,
чёрным квадратом
меченный,
белый корабль.

5 октября 1993

Блестя под луной,
обелиски
на братских могилах стоят.
Мой кровный,
единственно близкий,
лежит
не обласкан
солдат.
1955

Ближе к Сейде,
в худосочном
бескровном ельнике болот,
пустые —
дождь, как червь, их точит —
бараки щерят черный рот.
Ни троп, ни кладбищ…
Засосало
людские кости, сосчитай!
На пустырях лилово-алый
цветет, качаясь, иван-чай.
Но
поезд по дороге этой
на Лабытнанги, Воркуту,
мимо бараков и пикетов
и ржавых елок на ветру,
канав с болотною водою —
людей везет.
Они не спят,
глядят, к стеклу прижав ладони:
идет на реках лесосплав…
В траве по насыпи отвесной
гвоздики дикой блещет кровь…
И поезд лагерные песни
бормочет, не расслышать слов…

1954

Россия голодная шла в Москву.
Из памяти не изгладить -
сидели нищие на мосту:
— Копеечку, Христа ради!

И я, по доброте, не со зла,
наивная, городская
девчонка,
буквально их поняла
и впрямь копеечку подала,
проклятье в ответ получая.

А что такое Россия, народ
и что такое голод,
узнала я вскоре, уже через год:
жизнь стала мне школой.

1956

Брачные песни невидимых птиц
в небе – как русских церквей перезвон.
Только от первых снесенных яиц
тундра замолкнет – такой здесь закон.

Пальцами красных израненных рук
тянется ива из-подо мха.
В мелкой березке пружинит нога.
А на холмах, на подветренный юг –
красный шиповник, рябина, ольха.

1958 г., Полярный Урал

Бросил ты меня одну.
Флаги плещут над Москвой…
Встречный пьяный подмигнул:
«Не пойдете ли со мной?»

Сколько от тебя обид
разных я ни приняла —
только сердце все болит,
не сгорит никак дотла.

1956

Будто кто выстрелил из пушки,
взлетела стая из-под ног…
Где жалостливые старушки,
пшено их? С крошками кулёк?
Кругом живут другие люди,
в белёных башнях поселясь.
Они правы, правы по сути:
от голубей — болезни, грязь.
Они резонно вам ответят,
уверенные в правоте,
что голод в Африке, что дети…
что времена теперь не те.
Они притащат в дом пельмени,
сосиски, кур, икру, паштет…
Безумный мир сверхобъеденья,
бифштексов, ростбифов, котлет.
Послевоенные старушки,
крошащие из бедных торб,
где?
Бесконечно равнодушен
пришедший им на смену жлоб.

Март 1985

Бывает же, приснится,
господь не приведи,
война или убийца
и пропасть впереди.

Летишь, крича, на дно
в кромешный мрак и стужу,
а пропасть уже, уже…
И долго помнишь ужас,
хоть сон забыт давно.

1970

Бывало, женщины сойдутся
в кружок, как боевая рать,
с прихлёбом тянут чай из блюдца
и ну — мужчин перебирать.
Ткнут бублик —
пшёл гулять! —
мальчонку,
и завертелся разговор:
мол, все мужчины втихомолку
от жён гуляют,
верность — вздор.
Не раз я спорила сердито
с обидой тайной за отца,
за карий глаз его открытый,
за доброту его лица.
За то, как отдавался делу,
как ласков с нашей мамой был,
как он меня, девчонку смелую,
повсюду брать с собой любил.
Среди завидующих сверстниц
я проходила с ним вдвоём…
Неправда!
Есть мужская верность —
в любви,
в борьбе,
всегда, во всём!

4 декабря 1955

Был зелен лес, как будто гол.
Но куст шиповника расцвел.
Он цвел так звонко, ярко-ал,
он цвел, как будто распевал,
красное лето славил…

Так на заре глубок и чист
флейтовый, алый, ярый свист
черноголовых славок.

1959

Была у бездны на краю,
у бездны горя…
О том уже не говорю,
что вор на воре,
чему и быть, как не гнилью:
подрублен корень.

Да, были люди… Нет их всех.
Другое племя.
Как видно, крепок был орех —
долбили в темя.
А вспоминать — и смех и грех:
сменилось время.

И все же кто, если не я?
Кому охота!
Я знала их. Не для меня
поблекли фото.

Их светлый жертвенный огонь,
их вера в завтра,
«Камо грядеши», Красный Конь,
их пыл, их правда…

Валить в одно добро и зло
давай не будем.
Пусть время их навек ушло,
не мы им судьи.

Не мы. И не честите их
и в хвост и в гриву.
Уже исчез тот склад, тот тип
людей красивых.
Пусть им поклонится мой стих
за их порывы.

1953

В детском треснутом калейдоскопе
вразброд разлеглись фигуры…
Я такой тебя помню, Европа.
Морщинистой. Белокурой.
Небольшой городок. Аллея
подводит нас к рамам двойным.
За стеклами в тихом музее
панорама войны.
И май…
И ветер колышет
кровавые полотна.
Живые афиши -
по городу безработные.
Зато проспекты в Берлине
слепят зеркалами витрин.
И проплывает в сини
серебряный цеппелин…

1946