Петр Орешин
Русский и советский поэт и прозаик. Основные направления его творчества — это поэтизация природы, сельского быта. Наиболее это выражено в книгах «Ржаное солнце», «Соломенная плаха», «Родник», «Откровенная лира».
Годы жизни:1887-1938

Стихи по типу

Стихи по темам

Все стихи списком

Несу по хлебным перекатам
В веселом сердце Алый Храм.
— Свободу хижинам и хатам,
Свободу нищим и рабам!

Весенней молнией объята,
Не Русь ли, алая до дна,
Громами красного набата
Со всех сторон потрясена?

Легка мужицкая сермяга,
Просторны вешние поля.
Под знаком огненного стяга
Горит российская земля.

В груди мечтам не стало места,
Душа — на крыльях золотых.
Ржаная Русь — моя невеста,
Я — очарованный жених!

Долой же скорбные морщины,
Отныне весел я и смел.
Через поля, луга, равнины
Свободы ангел пролетел.

Над каждой хатой — радость-птица.
Над каждым полем — жар-мечта,
И ветер ночи бледнолицей
Целует алые уста.

Светлы пути полям крылатым,
Зарею вспаханным полям,
Несу по хлебным перекатам
В веселом сердце Алый Храм!

1917

Текут луга зеленой брагой,
Просторно мысли и глазам.
Охотно буду я бродягой,
Свистать в два пальца по полям.

А тень моя по желтой ниве
Идет, ломаясь и скользя.
И жить я не хочу счастливей,
И не могу, да и нельзя.

В обнимку с ветром и дорогой
Иду, пока цыганка-тень,
От этой жизни быстроногой
Устав, не сядет под плетень.

От браги вольностью хмелею,
Душа, как поле, широка.
Ватаг разнузданных пьянее
Плетутся в небе облака.

Но им с плетня в два пальца свистну:
— Ко мне! — и пусто над селом.
Лишь ветер в хмаре серебристой
Кадит обкошенным бугром.

В два пальца свистну, — и не чудо ль? —
Слетятся звезды к шалашу.
Как брагу, волжескую удаль
По деревням я разношу.

На красный свист придут ватаги
Лесов, озер и мутных рек,
И пахарь в дедовой сермяге,
И мать убивший человек.

Я выведу их в край чудесный.
Куда? — Одно дано мне знать:
На том же месте даже лесу
Давно наскучило стоять.

Веселым посвистом рассею
Туман, — и дальше побегу...
Свист ветра — синь, мой свист краснее
Брусники спелой на снегу!

1923

В хате темно и уныло,
Вечер струится в окно.
Прялка у печки застыла,
Прялка скучает давно.

В окнах разбитые стёкла,
Пахнет весенним теплом.
Кто-то с надеждой поблёклой
Вечно сидит за столом.

Кудри, седые, седые,
Руки в зеленых узлах.
Будут ли дни золотые
В наших родимых полях?

Кто же поспорит с судьбою,
Кто погорюет за нас?
Нищенство наше откроет
В тяжкий нерадостный час?

Вечер закрасил оконце,
Дышит весной и теплом.
Вздрогнуло желтое солнце, —
Кто-то стоит под окном.

Тихо всхрапнула лежанка,
Бредит запечная сонь.
В сенцах седая цыганка
Смотрит девичью ладонь.

1914

В полях, в степи, по мокрым балкам,
Средь рощ, лесов, озер и рек,
В избе с котом, с лежанкой, с прялкой, —
Понятен русский человек.

Мужик: поля, леса и степи,
Запашка, сев, страда, покос.
Как дуб в лесу, растет и крепнет
В снопах ржаной великоросс.

Душа — скирды седой соломы,
Заря в степи да рожь в мошне.
Растут и пухнут исполкомы
Скирдами в русской стороне.

Весной — соха, возня с загоном,
Хлеб в осень, пузо в кушаке.
И тянет сытым самогоном
Изба в родном березняке.

Но крепок на ноги сохатый,
Как лес, как пашня, как загон.
И тешится с землей брюхатой
По вёснам, точно с бабой, он.

За урожай какого бога
Благодарить? — ведь так привык.
И вкруг навьюченного стога
Зеленый ходит лесовик.

А завтра, с первою метелью
За неотесанным столом,
Отпившись квасом от похмелья,
На суд собрался исполком.

Сопит, ведёт такую тягу,
Вовек такой не подымал.
И языком, язык-коряга,
Скоблит:… ин-тер-на-цио-нал.

Нерусский дух! И вдруг решает:
Какой там бог! — махнул рукой.
И тяжко дышит грудь ржаная
Снегами, волей и тоской.

Глухая степь. Летят метели.
Но день в заре и в голубом.
За шорохом сосны и ели
Шумит сермяжный исполком.

Он — сила страшная, ржаная.
Ржаной мужик — сама земля.
Недаром в годы урожая
Снопами пахнет от Кремля!

1922

В земном пути не верить вехам
Не может человечий глаз.
Идем, и ветер светлым смехом
Щекочет за ухом у нас.

Недаром лес гостеприимен,
И даль холмов светла, как мать.
Душой доверчивою примем
Земли далекой благодать.

От стен соломенных селений,
От милых пашен и берез, —
Мы — легкие, как наши тени,
Идем за скрипами колес.

А путь далек, неясны вехи,
Туман окутывает нас.
Ужели ради злой потехи
Вся Русь в дорогу поднялась?

Отстать в дороге не посмею
И вас не позову назад,
Пока над полем зеленеют
Мои весенние глаза.

Я — русский парень, и в сермяге
Легко мне плыть по ветеркам,
Через поля, через овраги
К лучисто-красным маякам.

Пускай весна зеленым смехом
От хижин провожает нас.
Не верить выдуманным вехам
Не может человечий глаз!

1923

Ковыли серебрят синеву земель,
Златокудрая рожь преклонилась ниц.
Наша воля — в полях белопенный хмель,
Наша воля пьянит даже вольных птиц.

Проползла по уму огневица-дрожь:
Волю диким умом нелегко понять.
Волю можно легко на кресте распять,
В сердце брата вонзить беспощадный нож.

Пусть свобода моя — золотой обман,
Немигающий свет из нетленных книг.
Волю я люблю, и, как в поле кулик,
Звездным солнцем и светом навеки пьян!

Волю свято люблю только я один, —
Все ли радость мою на земле поймут?
Кто-то поднял опять над свободой кнут,
Над толпой многоцветной рабочих спин.

Кто? На них я лицом совсем непохож.
Волю надо любить и до дна понять.
Волю можно легко на кресте распять, —
Кто захочет, любя, окровавить нож?

1917

В полях по колосьям — колдующий звон,
Поспел, закачался в туманах загон.

Гадает по звёздам старуха изба,
На крыше — солома, на окнах — резьба.

За пламенным лесом толпа деревень,
С плетнём обнимается старый плетень.

Мурлычет над речкой усатая мгла,
С седым камышом разговор повела.

В колодец за пойлом полезло ведро.
Горит за погостом жар-птицы крыло.

Горит переметно у дедовых ног,
А хлеб по полям и зернист и высок.

Жуёт, как корова, солому серпом
Невидимый дед в терему расписном.

Волосья — лохмотья седых облаков,
Глаза — будто свечки далеких веков.

На третий десяток старуха в гробу:
Поджатые губы и венчик на лбу.

Остался на свете невидимый дед,
В полях недожатых лазоревый свет.

Народу — деревня, а дед за селом
Живёт со своим золотым петухом.

А ляжет на стол под божницею дед, —
Погаснет над рожью лазоревый свет.

За меру пшена и мочёных краюх
Споёт панихиду дружище-петух.

Придёт в голубом сарафане весна,
Опять в решете зазвенят семена.

На полке, в божнице — зелёная муть,
Зелёная проседь, — пора отдохнуть:

Под саваном дед безответен и глух,
Без деда зарю кукарекнул петух.

В селеньях, где шумят колосья
И сохнут избы на буграх,
Идёт он рожью, льном и просом,
В простой рубашке и в очках.

Прозрачна даль. Туман не застит
Тропы зелёный поворот.
И он идёт, влюблённый в счастье,
В лесные зори и в народ.

Раздвинет пальцами спросонка
Камыш зелёный кое-где.
И отразится бородёнка
В заколыхавшейся воде.

Туман упал, но мысли ясны,
Они горят, как зорный куст.
Какой-то парень не напрасно
Снял пред учителем картуз.

И ветер треплет кудри эти
Желтее скошенного льна.
На избы тёмные в рассвете
Заря упала, как волна.

Напрасно старые судачат,
Не им идти в далёкий путь.
Весёлым смехом глаз ребячьих
Полна учителева грудь.

В очках, он зарослью исконной
Ведёт в грядущие века.
Весной через камыш зелёный
Уйдёт из берегов река

Качайся, поднимайся, месяц,
Как акробат, на синий шест,
Никто не кинет доброй вести
Мне, пришлецу из дальних мест.

Я вырос, как репейник хмурый
На дне оврага, и ручей
Блестел густой и мутной шкурой
В душе заброшенной моей.

Качались пристани, и долго
Не мог понять я одного:
Чем краше парусная Волга
Ручья родного моего?

Глаза в повязке. Я не вижу.
Весь Мир — овчина. И домой,
Врагом невидимым обижен,
Я шел, всему и всем чужой!

Мой дом — лохмотья и заплаты,
Косая дверь, окно — как щель,
И сыпалась лоскутной ватой
В углу из ящиков постель.

И целый день одно и то же:
Вино да брань, да топот ног.
И дивно: как я жил и прожил
И душу в теле уберег?

Отец был пьян. Мать ладит с пьяным,
А я, укрывшись на мосту,
Гляжу, как месяц над туманом
Скользит по синему шесту!

1922

Горохом дребезжал по жести
И бил в окно — ко мне.
А гром потом далекой вестью
Шел в синей вышине.

Весь город — крыш цветных гуденье,
Звон светлых желобов.
А ветер кинул куст сирени
В окно, — и был таков.

Промчался косо дождь. Цветисто
Дуга из края в край.
Ты крикнула: мне мокрых листьев
Сирени в косы дай!

Сад в блёстках. Ветка не шелохнет.
Дорога — глаз синей.
И славно плещется в потоке
Бесстыжий воробей.

Блеснуло солнце. Очень редко
Вздыхает темный сад.
В саду на каждой мокрой ветке
Горошины висят.

1920

Лес. Туман. Озера крови.
Древних сосен вещий звон.
Лунный глаз, как глаз коровий,
Красной жилкой заведён.

Чаща. Мох. Озёр заплаты.
Куний мост. Тропа в овраг.
Месяц, леший волосатый,
Поднял нос из-под коряг.

Утро. Лес. Туман. Сурдинка.
Стены сосен, топь и глушь.
Правит сыч, как поп, поминки
Сонму зря погибших душ.

Зорь туманная опушка.
Куст малины. Листьев темь.
В чаще сонная кукушка
Спела — восемьдесят семь.

Спела в точку: год рожденья.
Может быть и смерти год.
Зорь круги и сосен тени.
Я и месяц — хоровод.

1921

Если есть на этом белом свете
В небесах негаснущих Господь,
Пусть Он скажет: «Не воюйте, дети,
Вы — моя возлюбленная плоть!

Отдаю вам все мои богатства,
Все, что было и пребудет вновь...
Да святится в жизни вашей братство
И в сердцах — великая любовь!»

Он сказал. А мы из-за богатства
Льем свою бунтующую кровь...
Где ж оно, святое наше братство,
Где ж она, великая любовь!

О. М. Орешиной

В каждой песне про тебя поется,
В каждой сказке про тебя молва,
Мир твоими ямками смеется,
Сном твоим струится синева.

Погляжу на вечер незакатный,
На луга, на дальние цветы, —
Мне, как всем вам, ясно и понятно:
Дикой мальвой розовеешь ты.

Если ночью мне тепло и душно,
От жары туманится луна,
Это значит — плоть твоя послушна,
Ты в кого-то нынче влюблена!

Если ночь вдруг росами заплачет,
Холодом повеет на кусты,
Это значит, непременно значит:
Вновь кого-то разлюбила ты!

Ты любовью напоила землю,
Словно медом, словно молоком...
Оттого я каждый день приемлю,
Догораю смирным огоньком!

Если вечер бьет дождем и пеной,
Лес шумит, а степь черным-черна,
Это значит, чьей-то злой изменой
Ты до дна души возмущена.

Но не вечно буря в сердце бьется.
Разве ты любовью не пьяна?
Мир твоими ямками смеется,
Сном твоим струится синева!

1926

Полюбил я заоблачный лёт
Легкокрылых степных журавлей.
Над ухлюпами русских болот,
Над безмолвием русских полей.

Полюбил я заоблачный шум
Над землею тоскующих птиц;
Красоту неисполненных дум
И печаль человеческих лиц.

Полюбил я осеннюю мглу
И раздолье плывущих полей.
Этот крик по родному селу
Золотых, как мечта, журавлей.

Пусть осенние ночи темны,
Над полями — зеленая мгла.
Выплывает из злой тишины
Светлый звон золотого крыла.

Полюбил я заоблачный лёт,
Вечный зов журавлей над селом.
Скоро, скоро от синих болот
Поднимусь золотым журавлем.

1917

Артему Веселому

Незадаром жестоко тоскую,
Заглядевшись на русскую сыть.
Надо выстрадать землю родную
Для того, чтоб ее полюбить.

Пусть она не совсем красовита,
Степь желта, а пригорок уныл, —
Сколько дум в эту землю убито,
Сколько вырыто свежих могил!

Погляжу на восток и на север,
На родные лесные края.
Это ты и в туманы и в клевер
Затонула, родная земля!

Пусть желтеют расшитые стяги,
Багровеют в просторах степных, —
Незадаром родные сермяги
Головами ложились на них.

Слышу гомон ковыльного юга,
Льется Волга и плещется Дон.
Вот она, трудовая лачуга,
Черноземный диковинный звон!

Не видать ни начала, ни края.
Лес да поле, да море вдали.
За тебя, знать, недаром, родная,
Мы тяжелую тягу несли!

Каждый холм — золотая могила,
Каждый дол — вековая любовь.
Не загинь, богатырская сила!
Не застынь, богатырская кровь!

В черный день я недаром тоскую,
Стерегу хлебозвонную сыть.
Надо выстрадать землю родную
Для того, чтоб ее полюбить!

1926

По родным дорогам и просторам
Много лет бродил я с подожком,
Припадая изумленным взором
К бедной хате с крохотным окном.

Но в избе всегда я видел то же:
За столом сидела сухота.
Висла с плеч суровая рогожа,
Точно листья с желтого куста.

По деревне гомон босоногих
Златокудрых озорных ребят.
Понял я кручину изб убогих,
Весь позор налепленных заплат.

Полюбил соломенные крыши
И поля и солнце за плетнем.
Видел сам я: шепчется и дышит
Золотой весенний чернозем.

Нет просторов необъятней русских,
Нет народа терпеливей нас.
Звёзды в поле — слез живые бусы
Из широких деревенских глаз.

Исходил я Дон и Украину
И тайгу сибирскую пешком.
Про тоску, про тяжкую кручину
Золотой шептал мне чернозем.

Если я подохну где бродягой,
То наверно — под окном избы,
Опоённый, как осенней брагой,
Пойлом русской проклятой судьбы!

1921

Кровавые следы остались на полях.
Следы великого державного разбоя.
Под гнетом виселиц и грозных царских плах
Стонало горько ты, отечество родное.

Изношен по полю батрацкий мой кафтан,
Но гневу нашему нет, кажется, износу.
Горят рубцы глубоких старых ран,
Как будто прямо в грудь вонзил мне ворог косу.

Как будто бы вчера меня под крик и свист
Пороли на скамье по барскому приказу
За то, что молод я, и буен и речист,
За то, что барину не кланялся ни разу.

Как будто бы вчера наш неуемный поп
На буйное село шел к приставу с доносом.
Клеймом позорным — раб! — клеймили каждый лоб,
И плакался народ набатом безголосым.

Как будто бы вчера по всей родной земле
С улыбкой дьявольской расхаживал Иуда.
Но пала власть царя. И в солнечном селе
Увидел я невиданное чудо.

Свобода полная! Долой нелепый страх!
Но ум встревоженный совсем твердил иное.
Уму все чудятся ряды кровавых плах,
Под палкой и кнутом отечество родное.

1917

Прошли года… а я все тот же,
Душой мятежен и крылат,
Цветет суровее и строже
Дремучий человечий сад.

От неудач, от горькой чаши
Я духом падать не привык.
Я над толпой осенних пашен —
Веселый журавлиный крик.

В полете крылья не порезал,
Не расплескал себя до дна.
В борьбе суровой, как железо,
Я накалился до красна.

Моя дорога стала шире,
Но путь ее, как прежде, прям.
Я рад: огонь в мятежном мире
И по моим скользнул крылам!

1924

Кто любит Родину,
Русскую землю с худыми избами,
Чахлое поле,
Тяжкими днями и горем убитое?

Кто любит пашню,
Соху двужильную, соху-матушку?
Выйдь только в поле —
Во слезах упадешь перед Господом.

Сила измызгана,
Потом и кровью исходит силушка,
А избы старые
И по селу опять ходят нищие.

Никола-батюшка,
В серой сермяге, с ликом невиданным,
Плачет над Русью
Каждое утро слезами горькими.

Кто любит Родину?
Ветер-бродяга ответил Господу:
— Кто плачет осенью
Над нивой скошенной и снова радостно

Под вешним солнцем
В поле, босой и без шапки,
Идет за сохой, —
Он, Господи, больше всех любит Родину.

Ведь кровью и потом
Полил он, кормилец, каждую глыбу,
И каждый рыхлый
И теплый ломоть скорбной земли своей!

1915

Говорят, мне город
Нуден и далек.
Слышу разговоры:
Бедный паренек!

Вся его отрада
Утром пить росу.
Жить бы ему надо
Где-нибудь в лесу!

Слушаю и знаю:
Я деревне брат.
Каждому сараю
Несказанно рад.

Но шагаю ныне
Твердо по торцу.
Думать о рябине
Мне и тут к лицу!

По весне и летом,
В городе, в селе —
Я лесным букетом
На любом столе.

А когда немножко
Поувяну я,
Выкинут в окошко
Банку и меня.

Неужель не вспомнят
Тягу наших лет,
Пыль московских комнат
И лесной букет!

1927