Иван Суриков
Русский поэт-самоучка, представитель «крестьянского» направления в русской литературе. Автор хрестоматийного стихотворения «Детство».
Годы жизни:1841-1880

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

Бедность ты, бедность,
Нуждою убитая, -
Радости, счастья
Ты дочь позабытая!

Век свой живешь ты -
Тоской надрываешься,
Точно под ветром
Былинка, шатаешься.

Мерзнешь зимой ты
В морозы трескучие,
Жаришься в лето
Горячее, жгучее.

Ох! нелегко-то
Твой хлеб добывается;
Потом кровавым,
Слезой омывается!

Где ж твоя радость,
Куда подевалася?
Где ж твое счастье?.
Другим, знать, досталося.

1872

Белый снег, пушистый
В воздухе кружится
И на землю тихо
Падает, ложится.

И под утро снегом
Поле забелело,
Точно пеленою
Все его одело.

Темный лес что шапкой
Принакрылся чудной
И заснул под нею
Крепко, непробудно...

Божьи дни коротки,
Солнце светит мало, -
Вот пришли морозцы -
И зима настала.

Труженик-крестьянин
Вытащил санишки,
Снеговые горы
Строят ребятишки.

Уж давно крестьянин
Ждал зимы и стужи,
И избу соломой
Он укрыл снаружи.

Чтобы в избу ветер
Не проник сквозь щели,
Не надули б снега
Вьюги и метели.

Он теперь покоен -
Все кругом укрыто,
И ему не страшен
Злой мороз, сердитый.

1880

1

Князь Владимир стольно-киевский
Созывал на пир гостей,
Верных слуг своих — дружинников,
Удалых богатырей.

Звал их яства есть сахарные,
Пить медвяные питья;
И сходились гости званые,
И бояре и князья.

Много было ими выпито
Искрометного вина;
То и дело осушалися
Чаши полные до дна.

Обходил дружину храбрую
С хмельной брагой турий рог;
Только хмель гостей Владимира
Под столы свалить не мог.

Вот, как вполсыта наелися
И вполпьяна напились,
Гости начали прихвастывать,
Похваляться принялись.

Кто хвалился силой крепкою,
Кто несметною казной,
Кто своей утехой сладкою -
Богатырскою женой.

Кто товарами заморскими,
Кто испытанным конем...
Лишь Данило призадумался,
Наклонившись над столом.

На пиру великокняжеском
Он не хвалится ничем;
И насмешливо дружинники
Шепчут: «Глух он али нем?»

— «Ты почто, скажи, задумался? -
Князь Даниле говорит.-
Взор твой ясный темной думою,
Словно облаком, покрыт.

Али нет казны и силушки
У тебя, Данило-свет?
Платье ль цветное изношено?
Aль жены-утехи нет?»

Встрепенулся свет Денисьевич,
Молвя князю: «Всем богат;
А своей я темной думушке,
Добрый княже, сам не рад.

На твоем пиру на княжеском
Собеседник я плохой;
И тебе я, княже, кланяюсь:
Отпусти меня домой.

Отчего — я сам не ведаю,
Грусть взяла меня теперь!..»
Встал Данило, князю-солнышку
Бил челом — и вышел в дверь...

2

И дружине молвил ласково
Князь Владимир, поклонясь:
«Все вы, други, переженены,
Не женат лишь я, ваш князь.

Между вами обездоленным
Я хожу холостяком:
Помогите же, товарищи,
Мне в несчастии таком.

Приищите мне невестушку,
Чтобы ласкова была,
И смышлена в книжной грамоте,
И румяна, и бела.

Чтоб женой была мне доброю,
Доброй матушкою вам,
Чтоб не стыдно государыней
Звать ее богатырям».

Князь умолк, и призадумались
Все его богатыри:
Сватом быть для князя стольного
Трудно, что ни говори!

Лишь Мишата не задумался:
«На примете есть одна,-
Молвил он,- лебедка белая,
Богатырская жена.

То жена Данилы славного.
Уж куда как хороша
Василиса свет Микулишна,
Раскрасавица-душа!

Ясны очи соколиные,
Брови соболя черней;
В целом городе Чернигове
Василисы нет умней.

Не уступит мужу книжному
В русской грамоте она,
И петью-четью церковному
Хорошо обучена».

С грозным гневом на Путятича
Князь Владимир поглядел:
«Спьяну, что ль, заговорился ты
Али в петлю захотел?

Разве я лишился разума?
Разве зверь я али тать?
От живого мужа можно ли
Мне жену насильно взять?»

Нe сробел Мишата, вкрадчиво
Князю молвил он в ответ".
«Князь Данило ходит под богом -
Нынче жив, а завтра нет.

Коль слова мои не по сердцу,
То казнить меня вели;
Только прежде поохотиться
В лес Денисьича пошли.

В темных дебрях под Черниговом
Зверя тьма, а лову нет:
Прикажи поймать Денисьичу
Злого тура на обед.

На охоте все случается:
С буйным зверем труден бой,
И не взять его охотнику,
Княже, силою одной».

Понял князь Владимир Киевский
Смысл лукавых этих слов,
И писать к Даниле грамоту
Он призвал своих писцов.

Те писцы писали витязю,
Чтобы он в лесах густых
Ради князя поохотился
На зверей и птиц лесных.

Поискал бы тура дикого,
С поля взял его живьем.
И отправил князь Путятича
С этой грамотой послом.

3

В светлом тереме Даниловом,
Призадумавшись, одна
У окна сидит красавица,
Богатырская жена.

Муж уехал поохотиться
В бор Черниговский чем свет;
Вот уж время близко к вечеру,
А Денисьича все нет.

Скучно ей одной без милого,
Грусть-тоска ее томит...
Вдруг услышала: у терема
Раздается стук копыт.

Гость нежданный и непрошеный
У Даниловых ворот,
Привязав коня усталого,
Скоро к терему идет.

Не спросился слуг невежливый
Володимиров посол:
Он в светлицу бездокладочно
С княжьей грамотой вошел.

Василиса гневно встретила
Неучтивого посла
И неладным смердом княжеским,
Рассердившись, назвала.

А Путятич молвил, до земли
Василисе поклонясь:
«Не гневися, государыня,
Что вошел я не спросясь.

Не своей сюда охотою
Я приехал: князь велел;
В терем твой без воли княжеской
Я войти бы не посмел.

К твоему Даниле грамоту
Князь велел мне отвезти:
Получи; а за невежливость,
Государыня, прости».

Василиса закручинилась,
Прочитав княжой приказ:
Побелели щеки алые,
Слезы хлынули из глаз.

Поняла она из грамоты,
Что недоброе в ней есть,
Что замыслил князь Денисьича
Злою хитростью известь.

Кличет слуг к себе Микулишна
И велит седлать коня.
«Снаряжайте, слуги верные,
К мужу в поле вы меня!

Дайте платье молодецкое,
Принесите лук тугой!
Сердце чует горе лютое
И дрожит перед бедой...»

И катились слезы горькие
Крупным градом по лицу.
Слуги верные ретивого
Привели коня к крыльцу.

На коня она садилася,
Взяв колчан каленых стрел,
И, едва земли касаяся,
Конь, как вихорь, полетел.

4

Над собой беды не ведая,
Рыщет в поле богатырь.
Быстрый конь Данилу по полю
Быстро носит вдаль и вширь.

Настрелял с утра Денисьевич
Много дичи луговой;
Он охотой не натешится,
Не спешит к жене домой.

Вдруг он видит: от Чернигова
Не орел к нему летит -
Мчится вихрем добрый молодец,
Под конем земля дрожит.

Закричал Данило молодцу,
Меч подняв над головой:
«Стой, удалый, добрый молодец!
Говори, кто ты такой?

Если друг, то побратаемся,
Поведем любовно речь;
Если недруг — потягаемся,
У кого тяжеле меч».

Говорит проезжий молодец,
Шапку сняв с густых кудрей:
«Не узнал ты, свет Денисьевич,
Молодой жены своей!

Знать, не долго нам понежиться
И в любви пожить с тобой.
Перестань охотой тешиться,
Поезжай скорей домой!»

Тут прочла ему Микулишна
Володимиров ярлык,
Но Данило в хитрый умысел
Князя стольного не вник.

Отвечает он с усмешкою
Молодой своей жене:
«Вижу я, тебе кручинушка
Померещилась во сне.

Где же видано и слыхано,
Чтобы князь богатыря
За любовь и службу верную
Извести задумал зря?

Лучше в тереме хозяйничай,
Знай домашний обиход
И словами неразумными
Не пугай меня вперед.

Я на тура поохотиться
Рад для князя всей душой;
Только мало стрел осталося,
А запасных нет со мной.

Привези колчан мне маленький,
А большого не бери:
Много стрел ловцу не надобно -
Метко бьют богатыри!»

Говорит она: «Со стрелами
Я большой колчан взяла.
Не сердись, нужна при случае
В поле лишняя стрела.

Чует горе сердце вещее,
Ты словам моим поверь:
Тур не страшен для охотника,-
Человек страшней, чем зверь...»

С грустью тяжкою Микулишна
Крепко мужа обняла
И вернулася к Чернигову,
Путь слезами полила.

5

Рыщет витязь день до вечера
По лугам и по лесам:
Зверя-тура круторогого
Ищет он и там и сям:

В буераках и кустарниках,
В чащах диких и густых...
Вот уж день склонился к вечеру,
И дремучий лес затих.

Но не слышно по окружности
Рева турьего нигде...
Шепчет витязь опечаленный:
«Надо ж быть такой беде!»

Рыщет по лесу Денисьевич -
Как на грех удачи нет!
Не привезть и нынче витязю
Дичь на княжеский обед!

Снова день склонился к вечеру,
Нет в лесу души живой,
Только рысь порою быстрая
Промелькнет вдали стрелой.

Только вороны зловещие
С криком носятся вверху,
Громко каркая над витязем:
Быть невзгоде! быть греху!

Только холодом кладбищенским
Вдруг повеет нетопырь...
Ночи сумрачней, под дерево
Лег могучий богатырь.

Шею вытянув упругую,
Конь дыханием своим
Греет доброго хозяина
И печально ржет над ним.

«Что ты льнешь ко мне, ласкаешься,
Мой товарищ боевой? -
Говорит ему Денисьевич.-
Что поник ты головой?

Что своим дыханьем огненным
Жгешь ты мне лицо и грудь?
Иль боишься зверя лютого?
Или чуешь что-нибудь?.»

Конь трясет косматой гривою
И копытом в землю бьет,
Точно хочет что-то вымолвить,
Только слов недостает.

Лишь блеснул на небе розовый
Луч зари, предвестник дня,
Встал Данило с ложа жесткого,
Сел на доброго коня.

Едет он из леса темного
В поле счастья попытать...
Чу… вдали там что-то слышится:
Не идет ли с юга рать?

Мать сыра земля колышется,
И дремучий бор дрожит;
Словно гром гремит раскатистый,
Раздается стук копыт.

Стал Данило за кустарником,
Видит: с южной стороны
Грозно движутся два всадника,
Будто две больших копны.

Что-то будет, что-то станется?
Сердце екнуло в груди...
Видно, пасть в борьбе Денисьичу
С тем, кто едет впереди.

Скачет конь под ним, играючи,
Блещет золотом шелом...
И узнал Данило с горестью
Брата названного в нем...

Он одет в кольчугу крепкую,
Тяжела его рука;
И на смертный бой Денисьича
Он зовет издалека.

Словно сокол с черным вороном,
Близкой смерти вещуном,
Он с Алешею Поповичем
Мчится по полю вдвоем...

Дрогнув, слез с коня Денисьевич...
Сердце сжала злая боль...
Он с Добрынею Никитичем
Побратался для того ль? ..

«Видно, князю я не надобен! -
Говорит он сам себе. -
Но по воле князя стольного
Не погибну я в борьбе.

Кровью брата и товарища
Я земли не обагрю,
Для потехи княжьей совестно
В бой вступать богатырю.

Не убить Добрыне молодца
В поединке роковом!»
И воткнул копье злаченое
В землю он тупым концом.

Сбросил с плеч доспехи твердые,
Грудью пал на острие -
И пробило молодецкую
Грудь злаченое копье.

Мать сыра земля зарделася,
Теплой кровью полита,
И душа Данилы чистая
Вышла в алые уста.

И когда борцы подъехали
Вызывать его на бой,
Только труп один безжизненный
Увидали пред собой.

6

Что за праздник в стольном Киеве?
Князь с дружиной удалой
На помолвку собираются
К Василисе молодой.

Многоценную, жемчужную
Он везет невесте нить...
Хочет сердце неподкупное
Ожерельями купить.

Весел князь Владимир Киевский:
Витязь преданный его
На лугу, в траве некошеной,
Спит, не слышит ничего.

Праздно вкруг его валяются
Стрелы, меч и крепкий щит,
Добрый конь бессменным сторожем
Над хозяином стоит.

Шею гордую, косматую
Опустил он грустно ниц
И от трупа грозным ржанием
Отгоняет хищных птиц.

Василиса убивается
В светлой горнице своей:
Не видать ей мужа милого,
Не слыхать его речей!

А Владимир по дороженьке
На ретивом скакуне,
Впереди своих дружинников,
Мчится к будущей жене.

Грудь высокая волнуется,
В жилах кровь ключом кипит,
К голубым очам красавицы
Дума пылкая летит...

Что стучит-гремит в Чернигове?
Что вздымает пыль столбом?
Поезд свадебный Владимира
К Василисе едет в дом.

И, предчувствуя недоброе,
Слуги в страхе к ней сошлись,
Говорят ей: «Государыня!
В платье мужа нарядись!

Из конюшни мужней лучшего
Скакуна себе бери!
За тобой идут из Киева
Князь и все богатыри».

Отвечает им красавица:
«Мне не надобно коня;
Не хочу, чтоб слуги верные
Пострадали за меня.

Перед князем неповинна я,
Перед богом я чиста.
Принимайте ж князя с почестью,
Отворяйте ворота».

Слезы вытерла горючие
Богатырская жена,
И велела платья лучшие
Принести к себе она.

Освежила в мыльне чистою
Ключевой водой лицо
И встречать гостей непрошеных
Смело вышла на крыльцо.

Словно дня сияньем ласковым
Небо пышно рассвело,
Словно утром рано на небо
Солнце ясное взошло.

То не зорюшка румянится,
То не солнышко блестит-
Василиса свет Микулишна
На крыльце резном стоит.

Тихо, словно очарованный,
Подошел Владимир к ней
И не может от красавицы
Оторвать своих очей,

И не может ей разумное
Слово вымолвить в привет...
Изойди всю землю русскую -
В ней красы подобной нет!

Низко князю поклонилася
Богатырская жена
И в дверях остановилася,
Молчалива и скромна.

Что ж в душе у ней таилося,
Князь того не угадал
И в уста ее сахарные
Горячо поцеловал.

И промолвил он Микулишне:
«Твой супруг в лугах погиб.
На охоте трудной до смерти
Дикий тур его зашиб.

Не вернуть нам к жизни мертвого,
Не роняй же горьких слез;
Я колечко обручальное
Молодой вдове привез.

Жить не след тебе вдовицею,
Век в кручине горевать,
Красоту свою и молодость
Погубить тебе не стать.

Будь женою мне и матушкой
Для моих богатырей,
Одевайся в подвенечное
Платье светлое скорей.

В путь-дорогу мы отправимся,-
Поезд свадебный готов».
Василиса воле княжеской
Покорилася без слов:

Нарядилась в платье цветное
И покрылася фатой,
И в рукав широкий спрятала
Нож отточенный складной.

7

Едет князь с невестой милою,
В стольный город свой спеша;
Все сильней в нем кровь волнуется,
И горит его душа.

Но невесело дружинники
Молча следуют за ним;
Опустил Добрыня голову,
Тяжкой думою томим.

Шепчет он: «Владимир-солнышко!
В деле злом не быть добру!
Не подумавши затеяли
Мы неладную игру.

Все мне братний труп мерещится,
Что неприбранный лежит;
Рана страшная, как грозное
Око, на небо глядит.

Извели мы ясна сокола,
Он попался в нашу сеть,
Но едва ли белой лебедью
Нам удастся завладеть».

Молча едут князь с невестою...
Слышно ржанье в стороне:
Это конь Данилов весточку
Подает его жене.

Василиса встрепенулася,
Придержала скакуна
И Владимиру, ласкаючись,
Тихо молвила она:

«В чистом поле ржанье слышится,
В небе вороны кричат...
Князь Владимир! Я отправлюся
В ту сторонку наугад.

Видно, там мой муж валяется,-
Отпусти меня к нему,
Я в последний раз убитого
Мужа крепко обниму.

Вдоволь я над ним наплачуся,
Труп слезами орошу;
Если ж с мужем не прощуся я -
Перед богом согрешу...»

Потемнел Владимир-солнышко,
Светлых дум пропал и след...
Отказать невесте — совестно,
Отпустить — охоты нет.

Голова на грудь склонилася,
Шевельнулась совесть в нем,
И на просьбу Василисину
Согласился он с трудом.

В провожатые Микулишне
Дал он двух богатырей,
И помчалася красавица
Ветра вольного быстрей.

8

Вот в долине, за кустарником,
Труп лежит в траве густой,
Точно дерево, разбитое
Беспощадною грозой.

В беспорядке кудри черные
Опустились над челом,
Истекает кровью алою
Грудь, пробитая копьем.

Изменила смерть холодная
Красоту его лица,
И раскинуты бессильные
Руки мощного бойца...

И, спрыгнув с коня ретивого,
Точно первый снег бела,
Без рыданий, к мужу мертвому
Василиса подошла.

И, упав на грудь Данилову,
Горемычная вдова
Громко вскрикнула: «Злодеями
Ты убит, а я жива!

Для чего ж мне жизнь оставлена.
Если нет тебя со мной?
Не грешно ли мне, не стыдно ли
Быть Владимира женой!

И не лучше ль злому половцу
Мне отдать и жизнь и честь,
Чем с убийцей мужа милого
Целый век в слезах провесть?

Нет, не лечь на ложе брачное
Опозоренной вдове
И не быть с дружиной княжеской
И с Добрынею в родстве;

Не носить уборы ценные,
Жемчуги и янтари...
Подойдите и послушайте
Вы меня, богатыри!

Вы скажите князю стольному,
Чтоб валяться не дал нам
В поле он без погребения,
На съедение зверям.

Прикажите, други, плотникам
Сколотить нам гроб большой,
Чтоб не тесно было милому
Спать со мной в земле сырой.»

Так сказала им Микулишна -
И пробила грудь ножом;
Из глубокой раны хлынула
Кровь горячая ручьем.

На груди супруга милого
Умерла его жена,
Жизнь без слез она оставила,
До конца ему верна.

9

Грозен князь Владимир Киевский
Возвратился в город свой
Не с красавицей княгинею,
А с глубокою тоской.

Не с весельем князя встретили
Горожане у ворот,-
Пусты улицы широкие,
Точно вымер весь народ.

Над богатым, славным Киевом
Тишь могильная стоит;
Лишь по улицам в безмолвии
Раздается стук копыт.

Грозен князь вошел в хоромины,
Молча слуги вслед идут,
И велел им князь Путятича
Привести к себе на суд.

И, дрожа от страха смертного,
Стал Путятич у дверей...
Не для пира-столования
Князь созвал богатырей.

Знать, прошла пора веселая
Шумных княжеских потех,-
Смотрят сумрачно дружинники,
Стольный князь суровей всех.

С гневом молвил он Путятичу:
«Как нам быть с тобою, сват?
Ездил в даль я за невестою,
А вернулся не женат.

Ты затеял дело хитрое,
Да пропал задаром труд:
Идут слуги в Киев с ношею,
Двух покойников несут.

Погубил слугу я верного -
И остался холостой.
Видно, князю не приходится
Володать чужой женой.

И не должно князю слушаться
Злых советников своих:
Злой слуга змеи опаснее,
На худое дело лих.

Мне же речь твоя понравилась;
Эта речь была грешна,-
И не смыть теперь мне с совести
Вековечного пятна.

Князь Владимир стольно-киевский
Щедрым слыл до этих пор...
Чем же мне тебя пожаловать,
Наградить за мой позор?

Все дела твои лукавые
И советы были злы,-
И за то, Мишата, жалую
Я тебя котлом смолы».

1875

В зареве огнистом
Облаков гряда,
И на небе чистом
Вечера звезда.

Наклоняся, ивы
Дремлют над рекой,
И реки извивы
В краске голубой.

Звук свирели стройно
Льется и дрожит;
На душе спокойно, -
Сердце будто спит,

1869

В зеленом саду соловушка
Звонкой песней заливается;
У меня, у молодешеньки,
Сердце грустью надрывается.

Знать, тогда мне, когда поп крестил,
Вышла доля несчастливая,
Потому что вся я в матушку
Уродилася красивая.

И росла у ней да нежилась
Я на воле одинешенька;
Богачи, купцы проезжие,
Звали все меня хорошенькой.

Мое личико румяное
Красной зорькой разгоралося,
И косою моей русою
Вся деревня любовалася.

Да сгубил меня мой батюшка,
Выдал замуж за богатого,
На житье отдал на горькое
За седого, бородатого.

Не живу я с ним, а мучаюсь;
Сердце горем надрывается,
Не водою лицо белое,
А слезами умывается.

Что богатство мне без радости?
Без любви душа измаялась.
Без поры-то я, без времени,
Молодешенька, состарилась!

1865

Летний вечер. За лесами
Солнышко уж село;
На краю далеком неба
Зорька заалела;

Но и та потухла. Топот
В поле раздается;
То табун коней в ночное
По лугам несется.

Ухватя коней за гриву,
Скачут дети в поле.
То-то радость и веселье,
То-то детям воля!

По траве высокой кони
На просторе бродят;
Собралися дети в кучку,
Разговор заводят.

Мужички сторожевые
Улеглись под лесом
И заснули… Не шелохнет
Лес густым навесом.

Все темней, темней и тише...
Смолкли к ночи птицы;
Только на небе сверкают
Дальние зарницы.

Кой-где звякнет колокольчик,
Фыркнет конь на воле,
Хрупнет ветка, куст — и снова
Все смолкает в поле.

И на ум приходят детям
Бабушкины сказки:
Вот с метлой несется ведьма
На ночные пляски;

Вот над лесом мчится леший
С головой косматой,
А по небу, сыпля искры,
Змей летит крылатый.

И какие-то все в белом
Тени в поле ходят...
Детям боязно — и дети
Огонек разводят.

И трещат сухие сучья,
Разгораясь жарко,
Освещая тьму ночную
Далеко и ярко...

1874

Угрюма камера замкнутая острога,
Как зверя дикого огромная берлога.
Нависший потолок, и стены, и углы
Покрыты сыростью и плесенью, как мазью;
Кирпичный пол меж нар залеплен слизкой грязью…
Немолчный гам стоит, бряцают кандалы,
Пропитан воздух весь прогорклой смесью чада
С испариною тел и гнили; там и тут
Дымятся ночники вонючие… Как стадо,
Здесь заперт до утра острожный буйный люд…

Здесь заперт страшный зверь, стоустый, стоголовый:
Нет света и любви в душе его суровой,
В ней злоба на людей, в ней царство вечной тьмы.
Как волк подстреленный, в наморднике железном,
Рычит острожный люд, желаньем бесполезным
Томимый — погулять подальше от тюрьмы,
На воле рыскать вновь… Неужли в этом звере
Ничем не скажется погибший человек?
Неужли от себя, вступивши в эти двери,
Все человечное навеки он отсек?.

..................... .
И в этой кутерьме, над этим страшным гамом
Вдруг песня поднялась высоко, как волна…
Послушаем ее — ведь мы привыкли к драмам,-
Быть может, что-нибудь расскажет нам она.

ПЕСНЯ

Ты шуми, шуми, дубровушка,
Грусть-кручину заглуши!
Только в бурю сердцу весело,
Не томит тоска души.

Ты не пой мне, пташка, песенку
Об родимой стороне;
Только песни ветра буйного
Любо ночью слушать мне.

Пусть зовут меня разбойником,-
Я людей губить не мог…
Не разбой, а бедность лютая
Привела меня в острог.

Посадили добра молодца,
Чтоб не крал, не воровал,
У прохожих на дороженьке
Кошельков не отнимал.

Из тюрьмы глухой я вырвался
И скитаюся в лесах;
Но и здесь я в злой неволюшке,
Хоть живу и не в стенах.

Я скрываюсь, вспоминаючи
Про голубушку-жену;
Сердце кровью обливается,
Жизнь и долю я кляну.

Терпит муку, горемычная…
Но еще того страшней
Вспоминать мне мать родимую
И покинутых детей.

Я пойду ль в село родимое —
Сыщут вора на дому,
Скрутят руки молодецкие,
Отведут меня в тюрьму.

Для чего бежал-бродяжничал,
Мне велят держать ответ…
Свет велик, да что мне радости?
В нем бродяге места нет.

Певец острожный смолк; но песни этой звуки,
В замкнутой камере напомнив о разлуке
С родимой стороной, о светлых днях былых,
О вольной волюшке, о роще и дубровах,
Отозвались в сердцах острожников суровых
И, смолкнув в тишине, носились долго в них.
И этот буйный зверь, который бесновался
За несколько минут, затих и присмирел:
Как слабое дитя, он чувству покорялся
И заглушить его не мог и не хотел.

А тот, кто песню пел, бежавший из Сибири
Бродяга, был один, казалось, в целом мире;
Не слыша ничего, задумчиво поник
Он русой головой и вниз глядел угрюмо…
Какая в этот миг его томила дума?
Что колыхнуло в нем заглохших чувств родник?
От скуки и тоски запел ли он случайно,
Иль горе тайное высказывал свое?.
Прошедшее его покрыто было тайной,
Он от чужих людей сберечь умел ее.

Не выдал он себя ни словом, ни намеком,
Но мыслью жил всегда в былом своем далеком;
Суровый и скупой на лишние слова,
Он душу открывал товарищам немногим,
Наедине грустил и к судьям нашим строгим
Являлся простаком, не помнящим родства.
Острожный люд любил несчастного собрата,
Хотя никто не знал, что он в душе своей
Заботливо таил; но мнилось, что когда-то
Бродяга этот был не лишний меж людей.

Быть может, он носил немало преступлений
На совести своей… Порой ложились тени
На бледное лицо и взор сверкал огнем…
Кто примечал за ним в те редкие мгновенья,
Тот чувствовал и страх и сожаленье…
Ведь этот человек, худой, с высоким лбом,
Отрекся от всего, что дорого и любо,
Что мило для людей,- от родины святой,
От имени, семьи,- и, все отвергнув грубо,
Он стал между живых могилою немой…

А вечер между тем мучительно тянулся.
Острожный люд от дум тяжелых встрепенулся,
Как будто сожалел о слабости своей,
О том, что жизни ход, суровый и обычный,
Нарушил тишиной и грустью непривычной,-
Такая тишина для совести страшней
Допросов и суда… Не лучше ль буйным смехом
Тот голос искренний и грустный заглушить,
Который прогремел в душе преступной эхом,
И сразу оборвать ненужных мыслей нить!..

И снова крик, и брань, и хохот… Настроенье
Минутное прошло… Луч света на мгновенье
Блеснул из темных туч над бездной — и потух…
Блудящий огонек пронесся мимолетом
Над сумрачным, гнилым, заброшенным болотом —
И скрылся… Громкий крик немолчно режет слух.
Тот глупой остротой, другой нахальной сплетней
Спешат себя развлечь, стараясь об одном,
Что время как-нибудь тянулось незаметней…
И так проходит жизнь острожных день за днем!..

Полдень. Тихо в поле.
Ветерок не веет,
Точно сон-дремоту
Нарушать не смеет.

Лишь в траве кузнечик,
Спрятавшись, стрекочет, -
Слышишь, точно кто-то
В поле косу точит.

И томит дремота,
Душу обнимая...
Лег в траву я. Грезит
Дума, засыпая...

Вот я вижу поле
Дальнее, родное -
И над ним без тучек
Небо голубое.

Жарко, воздух душен -
Солнце припекает...
Девушка-батрачка
Сено подгребает.

Под лучами солнца
Жарится, бедняжка;
Липнет к ее телу
Белая рубашка.

На груди батрачки
Ворот распустился,
И платочек красный
С головы свалился...

Тяжело, неровно
Грудь, волнуясь, дышит;
На щеках горячих
Жар-румянец пышет;

Распустились косы,
Падают на плечи, -
И звучат тоскливо
Девушкины речи:

«Ты вот от жары-то
Спрятался, поди-ка;
Я же здесь на солнце
Жарюсь, горемыка...»

Я ей отвечаю:
«Бросила б работу, -
Под такой жарою
Дело не в охоту!» -

«Бросила б работу!
Да ведь как же бросить?
А придет хозяин
Да работу спросит?

Я не дочь родная, -
Девка нанятая;
Нанялась — так делай,
Устали не зная.

Делай, хоть убейся,
Не дадут потачки...
Тяжела ты доля, -
Долюшка батрачки!»

Сон одолевает,
Дума засыпает...
Снится ей, что вечер
Тихий наступает.

Неба край сияет
Золотой зарею;
Воздух свеж и пахнет
Скошенной травою.

Девушка-батрачка,
Прислонясь у тына,
Смотрит в перелесок, -
На лице кручина...

Вот из перелеска
Песня раздается,
В воздухе росистом
И звенит, и льется...

И из перелеска,
Узкою тропою,
Вышел в поле парень
На плече с косою

Подошел он к тыну,
Девушку ласкает, -
Девушка, целуя,
Парня обнимает...

Говорит: «Желанный!
Долго ли нам биться:
От людей украдкой
Видеться, сходиться?

Нет нам светлой доли, -¦
Нет нам, видно, счастья!..
У людей жизнь — вёдро:
А у нас — ненастье...

У людей свой угол,
У людей есть поле, -
А у нас с тобою
Ни угла, ни воли...» -

«Потерпи, голубка!
Не тужи о доле;
Будет у нас угол,
Будет у нас поле...

Потерпи, голубка!
Разживусь казною -
И в селе избу я
Светлую построю.

Над избой прилажу
Я коньки резные;
Сделаю у окон
Ставни расписные.

Обсажу ветлами
У избы крылечко...
На крылечко выйдешь
Ты, мое сердечко!..

И меня из поля
Будешь дожидаться, -
Будут на нас люди,
Глядя, дивоваться!..»

И под эти речи
Позабыто горе, -
И батрачка верит,
Верит светлой доле.

Хорошо ей, любо...
Смотрит парню в очи...
В поле же ложится
Тихий сумрак ночи.

1873

Кони мчат-несут,
Степь всё вдаль бежит;
Вьюга снежная
На степи гудит.

Снег да снег кругом;
Сердце грусть берет;
Про моздокскую
Степь ямщик поет...

Как простор степной
Широко-велик;
Как в степи глухой
Умирал ямщик;

Как в последний свой
Передсмертный час
Он товарищу
Отдавал приказ:

«Вижу, смерть меня
Здесь, в степи, сразит, -
Не попомни, друг,
Злых моих обид.

Злых моих обид,
Да и глупостей,
Неразумных слов,
Прежней грубости.

Схорони меня
Здесь, в степи глухой;
Вороных коней
Отведи домой.

Отведи домой,
Сдай их батюшке;
Отнеси поклон
Старой матушке.

Молодой жене
Ты скажи, друг мой,
Чтоб меня она
Не ждала домой...

Кстати ей еще
Не забудь сказать:
Тяжело вдовой
Мне ее кидать!

Передай словцо
Ей прощальное
И отдай кольцо
Обручальное.

Пусть о мне она
Не печалится;
С тем, кто по сердцу,
Обвенчается!»

Замолчал ямщик,
Слеза катится...
А в степи глухой
Вьюга плачется.

Голосит она,
В степи стон стоит,
Та же песня в ней
Ямщика звучит:

«Как простор степной
Широко-велик;
Как в степи глухой
Умирал ямщик».

1869

Садится солнце. Едем тише...
Вдали виднеется село.
Чернеют хат беленых крыши
И ветхой мельницы крыло.

Вот подъезжаем, — хаты, хаты -
И зелень яркая вкруг хат;
Садочки вишнями богаты,
И сливы зрелые висят.

И там и сям кусты калины,
И мак качает головой,
И рдеют ягоды рябины,
Как щеки девушки степной.

И залюбуешься невольно
Житьем привольным степняка.
«Здесь отпрягай, ямщик, — довольно:
Нам дальше ехать не рука!..

Знать, люди здесь молились богу;
Смотри: какая благодать!..
Здесь отдохнем и в путь-дорогу
Тихонько тронемся опять...»

Стемнело вдруг… Заря алеет;
С лугов прохладою несет,
Зеленой степи даль синеет, -
И тихий вечер настает.

С полей вернулися девчата,
Пришли и парубки с работ -
И собрались у ветхой хаты,
Где старый дед-кобзарь живет.

«Сыграй-ка, старый, нам, дедуся, -
Кричат девчата старику: -
Про „Грица“ или про „Марусю“,
Про ту, что кинулась в реку». -

«Ой, надоели вы, девчата», -
Старик ворчит; а сам берет
Со стенки кобзу, и у хаты
Он сел, — играет и поет.

Поет, и льется песня стройно
И жжет сердца девчат огнем...
А ночка синяя покойно
Плывет над дремлющим селом.

1879

1

Василько видел страшный сон,
Остановившись на ночлеге.
Ему приснилось, будто он
В глухом лесу, в худой телеге,
Лежит закован, недвижим,
И ворон каркает над ним,
И слышен стук мечей о брони,
И ржут испуганные кони.

Василька ищет Володарь
И громко кличет: «Брат, за нами!»
И хочет князь, как было встарь,
Тряхнуть могучими руками -
Но крепко скованы оне;
И хочет крикнуть он во сне,
Но вместо крика стон раздался:
Язык ему не покорялся.

Не мог он стоном заглушить
Шум боя, крик зловещей птицы...
Глаза он силился открыть -
Не поднимаются ресницы...
В немом отчаяньи, дрожа,
Он слышит — лезвием ножа
К нему вдруг кто-то прикоснулся,
И князь испуганный проснулся.

Прохлада ясного утра
Василька скоро освежила.
Уж рассвело. Кругом шатра
Бродили слуги. Слышно было,
Как отрок борзого коня
Седлал для князя; у огня
Проворный повар суетился;
Шум, говор в стане разносился.

Князь поднял край шатра. Пред ним
Открылся Днепр, залитый блеском,
И нежил слух его своим
Невозмутимо ровным плеском.
Василько влево бросил взгляд -
Там возвышался Киев-град,-
И сна дурное впечатленье
Рассеялось в одно мгновенье.

Верхушки киевских церквей
На солнце ярко золотились,
И от посада в глубь полей
Далеко нивы расходились;
Вдали степей синела ширь
И Феодосьев монастырь,
Высоким тыном обнесенный,
Венчал собою холм зеленый.

Отрадно стало и светло
В душе Василька. Грудь дышала
Спокойно. Утро принесло
Ему с собою дум немало.
Как львенок, вышедший впервой
На лов, тряхнул он головой,
Глаза его сверкали смело:
Он замышлял большое дело.

На съезде в Любече князья
Решили: княженецкой власти
Опоры нет; что воронья,
Мы Русь родную рвем на части.
Пусть каждый отчиной своей
Владеет в мире с этих дней,
И да не будет ссор меж нами...
Мы братья,- нам ли быть врагами?

Василько думает: «Пойду
Теперь я смело к Теребовлю
И хитрым ляхам на беду
Зимой дружину приготовлю.
Давно душа моя горит
Взять землю ляшскую на щит
И Руси недругов лукавых
Похоронить в глухих дубравах.

Потом в Дунай ладью спущу
И на болгар грозой ударю,
И ратной славы поищу
Себе и брату Володарю;
Сожгу их села, и в полон
Возьму детей, девиц и жен,
И потоплю в волнах Дуная
Всю силу славного их края.

Потом за помощью приду
Я к Святополку с Мономахом
И половецкую орду
В глухих степях развею прахом.
Я дам родимой стороне
Покой, хотя пришлось бы мне
Лечь головой в борьбе кровавой...»
Так думал правнук Ярослава.

Так он задумывал одно,
Но у Давыда с Святополком
Другое было решено
На их совете тихомолком.
«Василько,- думал князь Давид,-
Мое добро себе рачит.
Покуда род его не вымер,
За мной не крепок Володимер».

«Возьми его, он ворог злой,
Не родич нам,- шептал он брату,-
Ужели хочешь Киев свой
Отдать ему, как супостату?
В крови потопит и в слезах
Он нашу землю. Мономах,
Его пособник произволу,
С ним заодно кует крамолу.

Как звери лютые, придут
Они с наемной силой вражьей,
Владимер Галицкий возьмут,
Отнимут стол великокняжий.
Нет правды, верь мне, в их сердцах!
И дикий половец и лях
На Русь пойдут за ними следом.
Иль замысл их тебе не ведом?

О том, что мыслит князь-изгой,
Мои дозналися бояре:
Он запалит костер большой -
И нам, брат, сгибнуть в том пожаре.
Возьми ж его, пока он тут;
Напрасен будет после труд:
Мешать нам плохо волку в ловле,
Когда он будет в Теребовле.

Сам бог нам с властью дал устав -
Блюсти от зла свою державу».
И внял великий князь, сказав:
«Да будет так! Когда ж неправо
Ты молвишь — бог тебе судья.
Нам не простят того князья,
Противу нас найдут улики,
И будет то нам в стыд великий».

И князь на Рудицы послал
Василька звать на именины.
Там, недалеко от забрал
И киевских бойниц, с дружиной
Передвигаясь в город свой,
Стал станом княжич удалой,
Про то не ведая, что вскоре
Его постигнет злое горе.

2

Звонят к обедне. Стольный град
Проснулся. Ясен день холодный.
В стану Васильковом скрипят
Телеги с рухлядью походной.
Трясет серебряной уздой
И стременами конь княжой
Перед княжьим шатром закрытым,
Храпит и в землю бьет копытом.

Kopмилич княжичий, старик,
Торопит в путь дружину с князем.
«Нам впереди поход велик,-
Как раз обоз в грязи увязим.
Пойдем-ко, князь! Того и жди,
Польют осенние дожди,
И стой тогда в болотной тине!
Вели-ко стан снимать дружине!»

Василько вышел из шатра,
Чтоб нарядить, уладить сборы,
Проститься с берегом Днепра,
Взглянуть на киевские горы.
Быть может, долго не видать
Тех мест, где веры благодать
Над темной Русью просияла,
Где Русь крещенье восприяла.

И грустно сердце сжалось в нем,
Как будто чуя скорбь и горе,
И вспомнил княжич о былом
И о княжой недавней ссоре.
«Мне, может,- думал он,- сулит
Судьба в грядущем ряд обид,
От близких родичей — истому,
И вместо славы — паполому.

В худое время мы живем,
За распри друг на друга ропщем;
Радеет всякий о своем,
А о земле, наследьи общем,
Никто не хочет пожалеть,
Отдав ее врагам на снедь.
Мы вместо мира, устроенья
Заводим ссоры да смятенья.

Великий прадед Ярослав!
Берег ты землю от печали,
Храня отеческий устав,-
И наши вороги молчали.
Могуч, как древле царь Давид,
Ты громкой славой был покрыт;

Но время тихое минуло -
И Русь в крамолах потонула».
Так Ростиславич размышлял
О распре — княжеской заразе,
А перед ним уже стоял
Посол от киевского князя
И молвил; низко поклонясь:
«Зовет тебя на праздник князь
И просит в Киев, господине,
Для именин приехать ныне».

«Мне дома быть пора давно,-
Князь отвечал,- гулять не время:
Рать будет дома неравно,
Да и других забот беремя.
Коль призван править князь землей,
Ему гостить в земле чужой
Не след: в семье владыка нужен...
Скажи: теперь я недосужен».

Ушел гонец; но вслед за ним
Великий князь прислал другого:
«Хоть на денек приди к родным,-
С гонцом княжое было слово,-
Об этом я прошу любя».
Давыд прибавил от себя:
«Пожалуй в Киев нынче, брате!
Куда спешишь? Не слышно рати!

Отказ твой семя к распре даст.
Ужели хочешь новой ссоры?
На злое дело князь горазд,
И в нем вражда созреет скоро:
Из друга сделаться врагом
Ему не диво,- знай о том.
Коль не приедешь к Святополку,
Не будет в съезде нашем толку».

Василько вымолвил: «Аминь!
О ссоре мне и думать больно».
Он стан отправил на Волынь
И сам поехал в Киев стольный.
Торопит он и бьет коня;
Но конь, уздечкою звеня,
Идет неспешно и лениво,
Храпит, потряхивая гривой.

Беспечно едет князь вперед.
Навстречу отрок приближенный
Спешит от киевских ворот
К нему, печальный и смущенный;
Он стал пред ним и говорит:
«Не езди, князь! Беда грозит!
Вернись — иль быть греху да брани!
Тебя возьмут, вернись заране!

Не езди: Киев-западня,
Поверь моей правдивой речи.
Верни ретивого коня,-
Твоя дружина недалече,
И ты, как дома, будешь с ней.
Уйди подальше от князей,-
Они лишат тебя удела,
В них мысль ехидная созрела».

«За что ж князья меня возьмут? -
Спросил Василько удивленный.-
Не верю я, нет правды тут,
Схватить нельзя же беззаконно?
Я Святополка не боюсь:
Не для того со мной союз
Скрепил он крестным целованьем,
Чтоб встретить гостя злодеяньем.

Ходил я всюду напрямик,-
Зачем назад мне возвращаться?
Я в битвах взрос и не привык
От юных лет врагов бояться».
Так Ростиславич отвечал
И путь свой в Киев продолжал:
Был княжич чист и прям душою,
Не знался с хитростью людскою.

Спокоен в Киев въехал он
И у хоромин княженецких
Остановился. Окружен
Толпой дружинников и детских,
Выходит к гостю на крыльцо
Великий князь; его лицо
Омрачено; с улыбкой странной
Он молвил: «Здравствуй, гость желанный!»

И ввел его он в тот покой,
Где князь Давыд, потупя очи,
Поникнув хитрой головой,
Сидел, темней осенней ночи.
Увидев гостя, вздрогнул он,
И на приветливый поклон
И речи князя молодого
Не может вымолвить ни слова.

Василько весел и не ждет
Грозы; а гром над головою,
И скоро час беды придет.
Великий князь кривит душою,
Кривит пред ним, а князь Давыд,
Немой, как рыба, вниз глядит.
Ждут слуги взгляда, и готовы
Для Ростиславича оковы.

3

Прошло с тех пор четыре дня.
В местечке Вздвиженье тревога:
И шум, и смердов беготня
В избе священника убогой.
Толпа Давыдовых людей
Теснится около дверей,
И двое слуг несут в ворота
В ковры завернутое что-то.

То князь Василько. Но зачем
В таком печальном он наряде
Лежит без чувств, бессилен, нем?
В глухую ночь, вчера, в Белграде,
Он был злодейски ослеплен.
Недавний сбылся князя сон!
Полуживой, он дышит еле...
Давыд достиг желанной цели.

Народом полон ветхий сруб,
Скрипят гнилые половицы;
На лавке князь лежит, как труп...
Лицо порезано, зеницы
Из впадин вырваны глазных,
И страшно кровь чернеет в них;
Разбита грудь его, и тело
Изнемогло и посинело.

Сняла с Василько попадья
Рубаху, кровью залитую,
И говорит: «Какой судья
Тебе назначил казнь такую!
Али так много грешен ты,
Что ни очей, ни красоты
Не пощадили?. Вепрь не станет
Так мучить, тур так не изранит!

Давно на свете я живу,
Годам и счет-то потеряла;
Но ни во сне, ни наяву
Такой я казни не видала.
Худое времечко пришло:
Рвут людям очи, в братьях зло,-
Знать, нету в мире божья страху!»
И стала мыть она рубаху.

И слезы горькие свои
На полотно она роняла.
От плача старой попадьи
Очнулся князь… Не мог сначала
Припомнить он: что было с ним?
И, лютой жаждою томим,
Он простонал. Тот стон услыша,
Хозяйке стража шепчет: «Тише!»

Над ним нагнулась попадья;
Ее почувствовав дыханье,
Василько вымолвил: «Где я?»
И заглушив в себе рыданья,
Она, качая головой,
Сказала: «В Вздвиженье, родной!»
И грудь его с печалью тяжкой
Покрыла вымытой рубашкой.

Рукою грудь ощупал он
И через силу приподнялся;
Бледнеет стража: страшный стон
И вопль княжой в избе раздался.
Рыдая, он к скамье приник,
И проходили в этот миг
Перед духовными очами
Слепца видения рядами.

Припомнил он, честной как крест
На съезде братья целовали:
Надежды светлые на съезд
Они великий возлагали.
И вот — нарушен земский мир!
На страшный, вновь кровавый пир,
Для казни, прежних казней злейшей,
Призвал Василька князь старейший.

Припомнил он, как без причин
Он схвачен был по воле братской,
Как на глазах его Торчин
Точил свой нож в избе белградской.
Заране свет померк в очах...
Как дикий барс лесной в сетях,
Боролся княжич с сильной стражей,
Но не осилил злобы княжей.

Не мог он выдержать борьбы...
Василька на пол повалили
Немилосердные рабы
И грудь доской ему сдавили;
Уселись конюхи на ней,
Взмахнул ножом Торчин-злодей,
Несчастный вскрикнул и рванулся -
И теплой кровью захлебнулся...

И божий мир для князя стал
Безмолвно глух, как склеп огромный;
Без чувств и памяти, он спал,
Как труп под ризой смерти темной;
Но был недолог этот сон!
О! для чего проснулся он,
Зачем вернулося сознанье
К нему для нового страданья!..

Весь ужас участи своей
Теперь лишь понял князь несчастный;
Сознанье это смерти злей,
И князь зовет ее напрасно,
И с громким воплем говорит:
«Кто свет очей мне возвратит?
О, пусть господь воздаст Давыду
За кровь, за муку, за обиду! -

И, участь горькую кляня,
Припал Василько к изголовью.-
Зачем снимали вы с меня
Рубашку, залитую кровью,-
Перед всевышним судией
Предстал бы я в рубашке той -
И кровь ему б заговорила
Звончее труб, слышнее била!»

Лишь перед утром князь затих.
В избушке ветхой было жутко;
Едва мерцал, дымясь, ночник;
В сенях дремали слуги чутко;
Храпели кони у крыльца;
И попадья у ног слепца,
Очей усталых не смыкая,
Сидела, точно мать родная.

В его расстроенном уме
Не рассветало, сердце ныло;
Как в замуравленной тюрьме,
В груди темно и пусто было.
Его надежд блестящих ряд,
Все, чем досель он был богат,
Все было отнято с очами
И в грязь затоптано врагами.

И не видал несчастный князь,
На жестком ложе плача глухо,
Как вскоре стража поднялась,
Как ставень вынула старуха
И солнца луч блеснул в окно.
До гроба было суждено
Ему нести страданья цепи
И в мире жить, как в темном склепе.

4

Неудержимая летит
Повсюду весть о деле черном.
Для всех чудовищем Давыд
Стал ненавистным и позорным.
В стенах хором и тесных хат
Гремят проклятья, как набат,-
Клянут князья, бояре, смерды
Давыдов суд немилосердый.

Как в бурю грозная волна,
Весть о злодействе небывалом
Всем одинаково страшна -
И старикам и детям малым.
Молва стоустая донесть
Спешит нерадостную весть
До Перемышля на Волыни
И до Васильковой княгини.

Досель счастливая, она
Врасплох застигнута бедою
И вестью той поражена,
Как лебедь меткою стрелою.
Яд горя в грудь ее проник,
И светлой радости родник
Иссяк в душе. Заполонила
Ее тоска, ей все постыло.

Ее Василько ослеплен!
Как с этим горем примириться?.
Бежит от глаз княгини сон;
Когда ж заснет, то муж ей снится:
Блестит на князе молодом
С высоким яловцем шелом,
И цареградская кольчуга
С крестом надета на супруга.

В руке Васильковой копье;
Глаза, как уголья, сверкают;
Когда ж он взглянет на нее -
Она, голубка, так и тает;
На сына взглянет — и вздохнет,
И на губах его мелькнет
Улыбка ласки и привета,-
И любо ей приметить это.

И снятся ей былые дни,
Дни невозвратного веселья...
Прошли-промчалися они!
Княгиню скорбь крушит, как зелье.
Ее супруг-слепец, в плену!..
Кто защитит его жену?
Кто приголубит крошку сына?
С кем в бой пойдет его дружина?

Едва ль его освободят
Его дружинники, бояре.
Но разве умер старший брат?
Иль воев нет у Володаря,
Давно испытанных в боях?
Иль не восстанет Мономах,
Всегдашний враг деяний темных,
Протнву братьев вероломных?

И одолеть не в силах гнев,
Услыша весть о новом горе,
Владимир вспрянул, точно лев,
И шлет гонца к Олегу вскоре.
«Доколе нам коснеть во зле?-
Он пишет.- Всей родной земле
Грозит беда,- судите сами:
Давыд повергнул нож меж нами.

Коль не исправим зла того
И не упрочим мир желанный,
То брат на брата своего
Восстанет в злобе окаянной,
К крови потопится земля,
Селенья наши и поля
Возьмут враги, разрушат грады,
И сгибнут в распрях наши чада.

Раздорам надо быть концу,-
Давно мы ими Русь бесславим.
Придите, братья, к Городцу,-
Скорее вместе зло исправим,
Стоять за правду вы клялись».
И княжьи счеты улеглись
Перед бедою этой новой,
Исчез в них дух вражды суровой.

И Святославичи пришли,
Спеша исправить злое дело,
Туда, где грозный страж земли
Уже стоял с дружиной смелой.
К борьбе нешуточной готов,
Отправил в Киев он послов
С такою речью к Святополку:
Зачем затеял он размолвку?

Зачем нарушил клятву он -
Не изнурять земли враждою?
За что Василько ослеплен,
Давыду выдан головою?
Когда вина была на нем,
Зачем судил своим судом?
Об этом дал бы братьям вести,
Мы рассудить сумели б вместе.

«Не я слепил его — Давыд,-
Князь Святополк на то ответил,-
Великий грех на нем лежит:
Он сесть на стол Давыдов метил,
Хотел со мной затеять рать,
И стол и жизнь мою отнять,
И с Мономахом заедино
Взять Туров, Пинск и Погорину.

Не сам о том дознался я -
Мне обо всем Давыд поведал.
За то ль винят меня князья,
Что я Васильке воли не дал?
Вины своей не признаю
Пред ними. Голову свою
Сложить мне не было охоты.
Пускай с Давыдом сводят счеты».

«Уверишь братьев ты навряд,-
Сказали посланные мужи,-
Что не тобой Василько взят:
Ты взял,- вина твоя наруже».
И разошлися до утра,
Чтоб с новым днем по льду Днепра
Под стольный Киев перебраться
И с князем в поле посчитаться.

Не захотел пропасть в бою
Великий князь, объятый страхом.
Жалея голову свою,
Тогда бежать задумал к ляхам,
И, матерь русских городов,
Он Киев кинуть был готов;
Но не пустили киевляне
Его, бояся большей брани.

Нет, не успеет Мономах
Достигнуть утром переправы:
Чем свет весь Киев на ногах;
Но не воздвигнут величавый
Стяг Святополка у ворот,
Дружина княжья не зовет
Смущенных граждан к обороне,
И не стучат мечи о брони.

Великий князь, земли глава,
Боится пасть в бою открытом,
И Всеволожская вдова
Идет с отцом-митрополитом
В стан Мономаха; весь народ,
Сопровождая крестный ход,
Усердно молится иконам,
И полон город красным звоном.

Перед Владимиром склонясь,
Сказала старая княгиня:
«Будь милосерд, родной мой князь!
К тебе пришли мы с просьбой ныне.
Князь, покажи нам милость въявь
И новой скорби не прибавь
В правдивом гневе к нашим болям,-
Тебя о том мы слезно молим.

Земли защитник ты, не враг,
Не половчин, не Торчин ярый!»
Заплакал горько Мономах,
Услыша вопль княгини старой.
И говорит он братьям речь:
«Ужель нам землю не беречь?
Ее отцы трудом стяжали,
А мы терзать в раздорах стали!

Как сын, Василько мной любим,-
Но обреку ль бедам и мщенью
Людей, невинных перед ним
И не причастных преступленью?
Пусть бог воздаст его врагам
По их неправедным делам,
Но мы невинных не осудим».
И дал он мир земле и людям.

5

Волынь в тревоге. Снова рать,
И дух вражды опять повеял;
Князь Володарь заставил сжать
Давыда то, что он посеял.
Васильке им освобожден;
За ослепленье и полон,
За муки все отмстить заклятым
Своим врагам идет он с братом.

Уже не в силах Мономах
Остановить кровопролитья,
И пробудил Давыда страх,
Как гром, от сладкого забытья.
Его советники бегут;
Но братья требуют на суд
Их, виноватых в грозной брани,
И ставят виселицы в стане.

И должен выдать их Давыд,
И должен сам понесть бесчестье.
Слепец разгневанный грозит
И Святополку страшной местью.
Став с Володарем на Рожне,
Предать разгрому и войне
Без сожаленья и пощады
Он хочет княжеские грады.

В душе Василька ночи тень,
И этот мрак, как смерть, ужасен,
А божий мир так светел. День
Весенний радостен и ясен;
Деревья в зелень убраны;
Тепло, но веянье весны
Грудь Ростиславича не греет:
В ней скорби лед, в ней злоба зреет.

Луч солнца ласково скользит
По золоченому оплечью -
Не видит солнца князь; громит
Он Святополка грозной речью.
«Вот чем мне клялся стольный князь!»-
Воскликнул он, остановясь
Перед дружиной боевою,
И поднял крест над головою.

«Он отнял свет моих очей,
Теперь отнять и душу хочет.
И так я нищего бедней!
Я рад бы плакать, но не точат
Мои слепые очи слез,
И грудь больную злее ос
Терзают страшные недуги...
За жизнь мою постойте, други!»

Пал Святополков скоро стяг.
Великокняжая дружина
Бежит, разбитая во прах.
Покрыта павшими равнина,
Где совершен упорный бой;
Но не ликует князь слепой,
Победы славной слыша звуки,
А говорит, поднявши руки:

«От верных ратников моих
Бегут и пешие и кмети
Уже не первый раз; для них,
Как пир, утешны битвы эти.
А я, несчастный, слыша гром,
Могу лишь в воздухе мечом
Махать, грозя врагам безвредно.
Меня не тешит крик победный.

На свете горько жить слепцу.
Что мне в моей ненужной силе,
Коль не могу лицом к лицу
С врагом сойтися?- Лишь в могиле,
Когда придет моя пора,
Увижу ясный свет утра
Я после долгой, страшной ночи,
И только смерть вернет мне очи!..»

1876

Ходит ветер, ходит буйный,
По полю гуляет;
На краю дороги вербу
Тонкую ломает.

Гнется, гнется сиротинка, -
Нет для ней подпоры;
Вюду поле — точно море,
Не окинуть взоры.

Солнце жжет ее лучами,
Дождик поливает;
Буйный ветер с горемыки
Листья обрывает.

Гнется, гнется сиротинка, -
Нет для ней защиты;
Всюду поле — точно море,
Ковылем покрыто.

Кто же, кто же сиротинку
В поле, на просторе -
Посадил здесь, при дороге,
На беду, на горе?

Гнется, гнется сиротинка, -
Нет для ней привета;
Всюду поле — точно море,
Море без ответа.

Так и ты, моя сиротка,
Как та верба в поле,
Вырастаешь без привета,
В горемычной доле.

1867

Над землею воздух дышит
День от дня теплее;
Стали утром зорьки ярче,
На небе светлее.

Всходит солнце над землею
С каждым днем все выше.
И весь день, кружась, воркуют
Голуби на крыше.

Вот и верба нарядилась
В белые сережки,
И у хат играют дети, -
Веселятся, крошки!

Рады солнечному свету,
Рады дети воле,
И теперь их в душной хате
Не удержишь боле.

Вот и лед на речке треснул,
Речка зашумела
И с себя зимы оковы
Сбрасывает смело;

Берега крутые роет,
Разлилась широко...
Плеск и шум воды бурливой
Слышен издалека.

В небе тучка набежала,
Мелкий дождик сеет...
В поле травка показалась,
Поле зеленеет.

На брединнике, на ивах
Развернулись почки,
И глядят, как золотые,
Светлые листочки.

Вот и лес оделся, песни
Птичек зазвенели,
Над травой цветов головки
Ярко запестрели.

Хороша весна-царица,
В плащ цветной одета!
Много в воздухе разлито
И тепла, и света...

1874

Охвачен я житейской тьмой,
И нет пути из тьмы...
Такая жизнь, о боже мой!
Ужаснее тюрьмы.

В тюрьму хоть солнца луч порой
В оконце проскользнет
И вольный ветер с мостовой
Шум жизни донесет.

Там хоть цепей услышишь звук
И стон в глухих стенах, -
И этот стон напомнит вдруг
О лучших в жизни днях.

Там хоть надежды велики,
Чего-то сердце ждет,
И заключенный в час тоски
Хоть песню запоет.

И эта песня не замрет
С тюремной тишиной -
Другой страдалец пропоет
Ту песню за стеной.

А здесь?. Не та здесь тишина!..
Здесь все, как гроб, молчит;
Здесь в холод прячется весна
И песня не звучит;

Здесь нет цепей, но здесь зато
Есть море тяжких бед:
Не верит сердце ни во что,
В душе надежды нет.

Здесь все темно, темно до дна, -
Прозренья ум не ждет;
Запой здесь песню — и она
Без отзыва замрет.

Здесь над понурой головой,
Над волосом седым -
И чары ласк, и звук живой
Проносятся, как дым.

И все, и все несется прочь,
Как будто от чумы...
И что же в силах превозмочь
Давленье этой тьмы?

Исхода нет передо мной...
Но, сердце! лучше верь:
Быть может, смерть из тьмы глухой
Отворит к свету дверь.

1875