Виктор Соснора
Русский поэт и прозаик, драматург. Оригинальная и сложная поэтика текстов Сосноры наследует в частности романтизму и футуризму.
Годы жизни:1936-

Стихи по типу

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

От восхода до заката,
от заката до восхода
пьют
мускаты
музыканты
из гнусавого фагота.

За кулисною рутиной,
под Сиксинскою мадонной
спирт
лакают
балерины
из картонного бидона.

В дни торжеств, парадов алых
под самой Двоцовой Аркой
ветераны-генералы
из фуражек
пьют
солярку.

Улыбаясь деликатно,
после конференций кратких
дилетанты-делегаты
дуют
хинные экстракты.

За сазонов, за покосы,
за сезонную декаду,
председатели колхозов
пьют
одеколон
“Эллада”.

Бросив рваный рубль на стойку,
из занюханных стаканов
пьют чесночную настойку
Аджубей с Хачатуряном.

Ткнувшись в яму за вагоном,
в состоянии хорошем,
пьют министры самогонку
их малиновой галоши.

Опустив сиденье “ЗИМ”-а,
своего,
ликуя ликом,
пьет свинарка тетя Зина
сладколипкую наливку.

У окошка, понемножку
ром, стоградусности старой,
тянет внук матроса Кошки,
кочегар с буксира “Сталин”.

В голубых апартаментах -
восемь комнат, кухня, ванна -
грухчик
пьет
портвейн
и вермут
из бокала и стакана.

Пьет ликер ассенизатор
из хрустального графина.

Лишь пропойцы
пьют
нарзаны
с баклажаном сизо-синим.

О, вожди алкоголизма!
Красноклювые фазаны!
Стали крепче обелисков
вы, пропойцы, от нарзанов.

1962

Был роскошный друг у меня,
пузатый,
Беззаветный друг -
на границе с братом.
Был он то ли пьяница,
то ли писатель.
Эти два понятия в Элладе равны.

Был ближайший друг у меня к услугам.
Приглашал к вину
и прочим перлам
кулинарии...
по смутным слухам
даже англосаксы Орфея пели.

Уж не говоря о греках.
Греки -
те рукоплескали Орфею прямо.
То ли их взаправду струны грели,
отклики философов то ли рьяных...

Но моя ладья ураганы грудью
разгребала!
Струны — развевались!
Праздных призывали к оралу,
к оружью,
к празднику хилых призывали.

Заржавели струны моей кифары.
По причинам бурь.
По другим отчасти...
Мало кто при встрече не кивает,
мало кто...
но прежде кивали чаще.

Где же ты, роскошный мой,
где пузатый?
Приходи приходовать мои таланты!
Приходи, ближайший мой,
побазарим!
Побряцаем рюмками за Элладу!

Над какой выклянченной
рюмкой реешь?
А какой лобзаешь пальчики жабы?

Струны ураганов ржавеют на время,
струны грозных рюмок -
постоянно ржавы.

Я кифару смажу смолой постоянной.
На века Орфей будет миром узнан.
Ты тогда появишься
во всем сиянье,
ты, мой друг,
в сиянье вина и пуза.

1963

Сейчас двенадцать секунд второго.
Двенадцать ровно!
Я в габардины, в свиные кожи, в мутон закутан.
Иду и думаю: двенадцать секунд второго
прошло.
Тринадцать!
Шагнул — секунда!
Еще — секунда!

И вот секунды,
и вот секунды за шагами
оледенели.
Вымерли, как печенеги.
И вот луна,
она снежинки зажигает,
как спички.
Чирк! — и запылали!
Чирк! — почернели.

А сколько мог бы,
а сколько мог бы,
а сколько мог бы
за те секунды!
Какие сказки!
Одна — как тыща!

Перечеркнуть, переиначить я сколько мог бы -
всю ночь — которая необычайно геометрична.

Вот льдины — параллелограммы,
вот кубатура
домов,
и звезды -
точечной лавиной.
А я, как все -
примкнувший к ним -
губа не дура!

Иду -
не сетую -
беседую с любимой.

Луна — огромным циферблатом
на небесной тверди.
А у любимой лицо угрюмо, как у медведя.
Я разве чем-то задел?
Обидел разве чем-то?
Нет,
ей, любимой, необходимы развлеченья.

Вначале ясно:
раз! говоры! раз! влеченья!
и — раз! внесенья тел
в постеленную плоскость!
Для продолженья -
необходимы развлеченья.

Амфитеатры,
кинотеатры,
театры просто!
Фонтан подмигиваний, хохотов, ужимок!
Анекдотичность!
Бородатая, что Кастро!
Что ж!
Сказки-джины так и не вышли
из кувшинов.
Пусть их закупорены.
Будем развлекаться!
Эх, понеслась! Развлечься всласть!
Я — как локатор
ловлю: куда бы? развлечься,
как бы?
разжечь годину?
Чтоб “жить, как жить!”
необходимо развлекаться.
Я понимаю -
необходимо, необходимо.

1962

В твоих очах, в твоих снегах,
я, бедный путник, замерзаю.
Нет, не напутал я, — солгал.
В твоих снегах я твой Сусанин.
В твоих отчаянных снегах
гитары белое бренчанье.
Я твой солдат, но не слуга,
слагатель светлого прощанья.
— Нас океаны зла зальют…
О, не грози мне, не грози мне!
Я твой солдат, я твой салют
очей, как небо, негасимых.
— Каких там к дьяволу услад!
Мы лишь мелодии сложили
о том, как молодость ушла,
которой может быть служили.

1962

Над Ладогой вечерний звон,
Перемещенье водных глыб,
Бездонное свеченье волн,
Космические блики рыб.

У туч прозрачный облик скал,
Под ними -
солнечна кайма.
Вне звона различимо, как
гудит комар!
Гудит комар!

Мои уключины — аккорд
Железа и вёсла — меча.
Плыву и слушаю — какой
Вечерний звон! Вечерний час!

Озёрной влаги виражи
И музыкальная капель…

Чего желать?
Я жил, как жил.
Я плыл, ка как плыл. Я пел, как пел.

И не приобретал синиц,
Небесных журавлей — не знал.
Анафема различных лиц
смешна,
а слава — не нужна.

Не нужен юг чужих держав,
Когда на ветках в форме цифр,
Как слёзы светлые дрожат
Слегка пернатые птенцы,

Когда над Ладогой лучи
Многообразны, как Сибирь,
Когда над Родиной звучит
Вечерний звон моей судьбы.

Воистину
воинствуем
напрасно.
Палим, не разбирая, где мишени.
Теперь бы нам
терпения
набраться.
Пора вступать в период размышлений.
Мы отрапортовались — с пылу, с жару!
Пора докладывать содружественным странам:
Как не спугнуть
уродливую жабу,
но обмануть -
во что бы то ни стало.
Как разучить, где маховик, где привод,
кого для штрафов,
а кого для премий.
Пора вступать совсем в другой период.
В другой период!
Что ж,
приступим к преньям.

1962

1

Какое красок обедненье!

И номера домов бледнели,
и пошевеливались листья, -
бледнозеленые мазки.
Поспешных пешеходов лица -
как маленькие маяки.
Двояковыгнутые линзы -
прозрачно выбритые лица -
вибрировали в отдаленьи,
вблизи,
в безжизненных ущельях
архитектуры.
Утепленье.
Ущербность красок.
Ущемленье.

2

Он образован этой ночью
на набережной.

Наш старик
пришел на корточках,
наощупь
сюда.
И сам себя воздвиг.

Старик
всю жизнь алкал коллизий,
но в жизни
трезво не взлетел.
Все признаки алкоголизма
цитировались на лице.

Согбенный пережиток прошлых
героик, -
эллин!
Адмирал! -
он отмирал.
И то не просто. -
Он аморально отмирал.

Ему бы памятником в Трою,
чтоб -
на колени, ерунда!
Он в тротуар стучал, как тростью
передним зубом!
И рыдал.

Он потерял лицо.
— Эй, дворник!
Я потерял.
Не поднимал?

Был дворник с юмором.
До боли
он, дворник, юмор понимал.
— Лицо?
С усами?
(И ни мускул не вздрогнул. Старичок дает!)
— Валяется тут всякий мусор.
Возможно, поднял и твое.

3

Поспешных пешеходов лица -
бледнозеленые мазки.
Пошевелившиеся листья -
как маленькие маяки.

Прямоугольны переплеты
окаменелостей-домов.
Все номера переберете
недавно изданных домов.

Раздвинете страницу двери,
обнимете жену-тетрадку,
с неподражаемым доверьем
протараторите тираду,

что стала ваша жизнь потолще,
что вы тучнеете, как злаки,
что лица вашего потомства -
как восклицательные знаки!

Прохожий,
ты, который бодрый,
осуществи, к примеру, подвиг:
уединись однажды ночью -
поулыбайся в одиночку.

Не перед ликом коллектива,
не перед лигой дружбы очной,
не перед зеркалом картинным -
поулыбайся в одиночку.

Ни возраста не поубавив,
моральной избежав резни,
дай бог тебе
поулыбайться!
Во всяком случае -
рискни!

Когда идет над берегами,
твердея,
ночь из алебастра
на убыль, -
ты,
не балаганя,
себе
всерьез
поулыбайся.

4

Сидела девочка на лавке,
склоня вишневую головку.
Наманикюренные лапки
ее лавировали ловко.

Она прощупывала жадно
(сжимались пальчики, что клеммы)
лицо,
которое держала
на лакированной коленке.

Она с лица срезала капли
росы излишней,
слез излишних.
Ее мизинчик — звонкий скальпель -
по-хирургически резвился.

Проделав серию процессов
прогулочных,
в ночь на сегодня,
свое лицо нашла принцесса,
решив тотчас его освоить.

Заломленный вишневый локон
был трогательно свеж и мил.
Прооперировано ловко.
Все в норме.
Направленье — в мир.

Теперь лицо, как звезды юга!
Свое.
Мечтательницы юной.

И цельное лицо.
Процессы
отображаются — к сближенью,
такое, как:
у поэтессы,
у агентессы по снабженью.

Теперь бы туфельками тикать,
да на троянского коня
бряцающий надеть канат
под видом тихой паутинки.

5

Любовь была не из любых.
Она любила. Он любил.

Рычала ночь богатырями,
вращая страсти колесо.
Любили как!
Он — потерявший,
она — нашедшая лицо.

Он — адмирал.
Она — Джульетта.
Любили!
Как в мильонах книг:
за муки ведь его жалела,
а он — за состраданье к ним.

Все перепутал чей-то разум.
Кто муж?
Которая жена?
Она не видела ни разу
его.
А он — и не желал.

Ведь адмирал был одинокий.
Вполне возможно — одноногий.

А девочка была, как дынька.
Глаза янтарные — гордыня.

Возможно, разыграли в лицах
комедию?
Так — не прошла.
Большое расхожденье в лицах:
он — потерял,
она — нашла.

6

Но ночи придают значенье,
которая бела -
случайно.
Встречают белую зачем-то,
а темную вот не встречают.

Встречайте темную! Танцуйте!
При снегопадах -
в дреме враг.
Охрану мудрую тасуйте
при белой ночи много раз.

Бинокли ей -
не карнавалы.
Вам карабины -
не валюта.
Уже крадутся караваны
забронированных верблюдов.
Троянский конь уже построен,
в нем варвары сужают веко
от ненависти.
Посторонне
им вето ваше.
Ваше вето.

Но оплодотворят потомков
они по своему подобью.
Подобны будут до безумья -
все узкоглазы, все безусы
потомки,
наголо, как сабли,
острижены,
равны, как гири.

А вы коня ведете сами
на карнавал.
И на погибель.

7

Дыхание алкоголизма.
Часы матерчаты, мягки.
Поспешных пешеходов лица -
как маленькие маяки.

Да лица ли?
Очередями
толпились только очертанья
лиц,
но не лица!
Контур мочки,
ноздря,
нетрезвый вырез глаза...

Лай кошки.
— Мяу — спальной моськи.
Ни лиц. Ни цели. И ни красок.

Перелицовка океана -
речушка в конуре из камня.
Да адмирала рев:
— Охрана!
Лицо ищу! -
Валяй, искатель.
Все ощутит прохожий вскоре.
И тон вина. И женщин тон.
Лишь восходящей краски скорби
никто не ощутит. Никто.

Прохожий, -
в здания какие! -
В архитектурные архивы
войдешь, не зная кто построил,
в свой дом
войдешь ты посторонним.
Ты разучил, какие в скобки,
какие краски — на щиты,
лишь восходящей краски скорби
тебе уже не ощутить.

Познал реакцию цепную,
на алых площадях мерцал...

Лицо любимое целуешь,
а у любимой нет лица.

1963

Вам -
незаметным, как стебли подводного мира,
незнаменитым, но незаменимым микробам,
двухсотмильонажды — слава
Агентам Снабженья!

Вы -
снадобья наши, сандалии, санитария,
ректефикаты, электрификация, саны, тарифы.

Нет
президентов, прессы, юриспруденции, сессий,
гимн государств -
Голос Агентов Снабженья!
Это Агенты проскальзывают, как макароны
в рюмки,
на съезды,
в хранилища,
под одеяла.

Здравствуй, художник!
Битник, бунтарь, гомер, горемыка,
волосы рвущий на пятках
в сомненьях о форме.

Не сомневайся.
Будешь
оформлен
Агентом Снабженья.

1962

На антенне, как отшельница,
взгромоздилась ты, сова.
В том квартале, — в том ущелье -
ни визитов, ни зевак.

Взгромоздилась пребольшая
грусть моя — моя гроза.
Как пылают,
приближаясь,
снежнобелые глаза!

Снежнобелые, как стражи
чернокожих кораблей.
Птица полуночной страсти
в эту полночь — в кабале!

Ты напуган? Розовеешь,
разуверенный стократ?

Но гляди — в глазах у зверя
снежнобелый -
тоже страх!

1963

В садах рассчитанных, расчёсанных
я — браконьер, я — бракодел;
а листья — красные пощёчины
за то, что лето проглядел.

Я проглядел, я прогадал
такие лета повороты!
Среди своих абракадабр
словесных,
лето — проворонил.

А лето было с мотылями,
с качелями воды над гидрой,
с телячьей нежностью моряны
и с гиком женщин,
с гибким гиком!

Что ж! Летом легче. Лето лечит.
На всех качелях -
мы не мы!
Что ж. Лето кончено, конечно.
Необходимо ждать зимы.

Необходимо ждать зимы.

Да здравствуют красные кляксы Матисса!
Да здравствуют красные кляксы Матисса!
В аквариуме из ночной протоплазмы,
в оскаленном небе — нелепые пляски!

Да здравствуют пляски Матисса!

Все будет позднее -
признанье, маститость,
седины -
благообразнее лилий,
глаза -
в благоразумных мешках,
японская мудрость законченных линий,
китайская целесообразность мазка!

Нас увещевали:
краски — не прясла,
напрасно прядем разноцветные будни.
Нам пляски не будет.
Нам красная пляска
заказана,
даже позднее — не будет.

Кичась целомудрием закоченелым,
вещали:
— Устойчивость!
До почерненья!

На всем:
как мы плакали,
как мы дышали,
на всем,
что не согнуто,
не померкло,
своими дубовыми карандашами
вы ставили,
(ставили, помним!)
пометки.

Нам вдалбливали: вы — посконность и сено,
вы — серость,
рисуйте, что ваше, что серо,
вы — северность,
вы — сибирячность,
пельменность.
Вам быть поколением неприметных,
безруких, безрогих...

Мы камень за камнем росли, как пороги.
Послушно кивали на ваши обряды.
Налево — налево,
направо — направо
текли,
а потом — все теченье — обратно!
Попробуйте снова теченье направить!

Попробуйте вновь проявить карандашность,
где
все, что живет, восстает из травы,
где каждое дерево валом карданным
вращает зеленые ласты листвы!

1962

Быть грозе!
И птицы с крыш!
Как перед грозою стриж,
над карнизом низко-низко
дворник наклонился.

Еле-еле гром искрит,
будто перегружен.
Черный дворник!
Черный стриж!
Фартук белогрудый.

Заметай следы дневных
мусорных разбоев.
Молчаливый мой двойник
по ночной работе.

Мы привычные молчать.
мамонтам подобны,
утруждаясь по ночам
под началом дома.
Заметай! Тебе не стать,
раз и два и сто раз!

Ты мой сторож!
Эй, не спать!
Я твой дворник,
сторож.

Заметай! На все катушки!
Кто устойчив перед?
Мы стучим, как в колотушки,
в черенки лопат и перьев!
— Спите, жители города.
Все спокойно в спящем Ленинграде.
Все спокойно.

1962

День занимался.
И я занимался своим пробужденьем.

Доблестно мыл,
отмывал добела раковины ушные.
— Не опоздай на автобус! -
мне говорила Марина.
— О мой возлюбленный, быстро беги, уподобленный
серне -
Как быстроногий олень с бальзамических гор, так
бегу я.

Все как всегда.
На углу — углубленный и синий
милиционер.
Был он набожен, как небожитель.
Транспорту в будке своей застекленной молился
милиционер,
углубленный и синий,
и вечный.

Все как всегда.
Преднамерен и пронумерован,
как триумфальная арка на толстых колесах автобус.
В щели дверные, как в ящик почтовый конверт
пролезаю.

Утренние космонавты, десантники, парашютисты,
дети невыспанные,
перед высадкой
дремлем угрюмо,
дремлем огромно!

А после — проходим в свои проходные,
то есть, — проходим в рабочие дни ежедневно,
так и проходим — беззвучные черные крабы,
приподнимая клешни -
как подъемные краны!

1962

Спи, мой мальчик, мой матрос.
В нашем сердце нету роз.
Наше сердце — север-сфинкс.
Ничего, ты просто спи.

Потихоньку поплывем,
после песенку споем,
я куплю тебе купель,
твой кораблик — колыбель.

В колыбельке-то (вот-вот!)
вовсе нету ничего.
Спи. Повсюду пустота.
Спи, я это просто так.

Сигаретки-маяки,
на вершинах огоньки.
Я куплю тебе свирель
слушать песенки сирен.

Спи, не бойся за меня,
нас сирены заманят,
убаюкают, споют,
потихонечку убьют.

Спи, мой мальчик дорогой.
Наше сердце далеко.
Плохо плакать, — все прошло,
худо или хорошо.

2001

Дом без гвоздя и без доски.
Брильянт в мильярд карат.
Роняют ночью лепестки
на дом прожектора.

Там алая луна палит,
окорока обожжены,
в бассейнах их хрустальных плит
наложницы обнажены.

Плодово-ягодные! Лавр!
Скотов молочных рык!
Собак благонадежный лай
резерв зеркальных рыб.

Итак,
над нами Дом Надежд!
Он мудр, как ход комет.
Там нет наветов,
нет невежд,
чего там только нет!

Нет одиночек.
Не манят
бесславье, власть и лесть.

А также в доме нет меня,
а в общем-то — я есть.

1963

Он ходит под окнами Дома Подонков
подолгу,
подолгу.

Ой, мальчик!
Молчальник!
Мельчают потомки?
Отбился от мамы?
Где компас? Где полюс?
Подобны под окнами Дома Подонков
и доля, и дело,
и доблесть, и подлость.

А в Доме!
Параболы потных подолов,
асбестовы губы!
богаты беседы!
Мы ходим под окнами Дома Подонков,
солдаты, индейцы, босы и бесследны.

1962

Кри-
тик,
тик-
тик,
кри-
тик,
тик-
тик,
кос-
ти,
крес-
ти,
мой
стих!
У
ног,
мопс,
ляг
вож-
дей,
пла-
нов!
Твой
мозг,
мозг-
ляк,
вез-
де
пра-
вый!
Крис-
тал-
лен
ты,
как
те-
ре-
мок!
Мой
кри-
тик,
кри-
те-
рий
мой!
У-
мер
Пуш-
кин,
а
ты
вы-
жил!
У-
мер
Пуш-
кин,
а
ты
вы-
ше!
И
я
ум-
ру,
мой
внук
ум-
рет!
Ви-
ляй
в уг-
лу,
ва-
ляй,
у-
род!
Без-
мер-
но
тих,
ко-
лен-
ки
ниц!
Бес-
смер-
тен
ты,
как
кре-
ти-
низм!

1962

Есть кувшин вина у меня невидный.
Медный,
как охотничий пес, поджарый.
Благовонен он, и на вид — невинен,
но — поражает.

Приходи, приятель! Войди в обитель!
Ты — меня избрал.
Я — твой избиратель.
Выпьем — обояюдные обиды
вмиг испарятся.

Приходи, приятель! На ладони положим
огурцы, редиску, печень бычью.
Факел электрический поможет
оценить пищу.

Выпьем!
Да не будет прощупывать почву
глаз подозревающий
планом крупным!
(Что твои назвал я “глазами” очи -
прости за грубость).

Что же на заре произойдет?
Залаешь?
Зарычишь с похмелья дремуч, как ящер?
Вспомнишь о моем вине -
запылает
ненависть ярче.

1963

Зимняя сказка!
Склянки сосулек
Как лягушата в молочных сосудах.

Время!
Деревья торчат грифелями.
Грустный кустарник реет граблями.

А над дорогой — зимней струною, -
Звонкое солнце,
ибо стальное.

И, ослеплённая красотою,
Птица-аскет,
ворона-заморыш
Капельки снега носит в гнездовье,
Белые капли влаги замёрзшей.

И вот — опять,
и вот — вниманье, -
и вот — метели, стражи стужи.
Я понимаю, понимаю
мятущиеся ваши души.

Когда хлеба ревут: — Мы в теле!
Я так спокоен, так неспешен.
Мои костлявые метели
придут надежно,
неизбежно.

Накалом белым,
как в мартене
над всей,
над повседневной сушей!
Здорово, белые метели,
мои соратники
по стуже!

1962