Яков Полонский

Русский литератор, известный главным образом как поэт.
Годы жизни: 1819 - 1898

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

Мудрость ему обещала свой плод, —
? Ложь поднесла ему гриб,
Старый, — но сладкий и липкий; — к нему
? Бедный, как муха, прилип!..

Увидалъ изъ-за тучи
Какъ въ долину сошла молодая
Дочка Солнца — Весна и, вздыхая,
Погрузился въ туманъ сладкихъ грёзъ.

Ему снится: съ Весной молодою,
Въ сн? жныхъ блесткахъ, идетъ онъ къ налою
И в? нчаетъ его ледяною
Діадемою св? тлый морозъ.

А Весна позабыла вершину
И за тучами льдистый утесъ;
По уступамъ сошла на долину
И забылась въ чаду сладкихъ грёзъ…

Снится ей: на зар?, за холмами;
Тамъ, гд? роща гремитъ соловьями,
Жаркій Май, съ золотыми кудрями,
Ей даритъ діадему изъ розъ.[1]

[1]»Русская Мысль» 1880, No 2

Как, ты грустишь? — помилуй Бог!
Скажи мне, Майков, как ты мог,
С детьми играя, тихо гладя
Их по головке, слыша смех
Их вечно-звонкий, вспомнить тех,
Чей гений пал, с судьбой не сладя,
Чей труд погиб…
? Как мог ты, глядя
На северные небеса,
Вдруг вспомнить Рима чудеса,
Проникнуться воспоминаньем,
Вообразить, что я стою
Средь Колизея, как в раю,
И подарить меня посланьем?
Мне задушевный твой привет
Был освежительно-отраден.
Но я ещё не в Риме, нет!
В окно я вижу Баден-Баден,
И тяжело гляжу на свет.
Хоть мне здорово и приятно
Парным питаться молоком,
Дышать нетопленным теплом
И слушать музыку бесплатно;
Но — если б не было руин,
Плющом повитых, луговин
Зелёных, гор, садов, скамеек,
Холмов и каменных лазеек, —
Здесь на меня нашёл бы сплин —
Так надоело мне гулянье,
Куда, расхаживая лень,
Хожу я каждый Божий день
На равнодушное свиданье,
И где встречаю, рад не рад,
При свете газовых лампад,
Американцев, итальянцев,
Французов, англичан, голландцев,
И немцев, и немецких жён,
И всем известную графиню,
И полурусскую княгиню,
И русских множество княжён.
Но в этих встречах мало толку,
И в разговорах о ничём
Ожесточаюсь я умом,
А сердцем плачу втихомолку.
И эта жизнь меня томит,
И этот Баден, с этим миром,
Который вкруг меня шумит,
Мне кажется большим трактиром,
В котором каждый Божий час
Гуляет глупость напоказ.

А ты счастливец! — любишь ты
Домашний мир. Твои мечты
Не знают роковых стремлений;
Зато как много впечатлений
Проходит по душе твоей,
Когда ты с удочкой своей,
Нетерпеливый, вдохновенный,
Идёшь на лов уединенный.
Или, раздвинув тростники,
Над золотистыми струями
Стоишь — протёр свои очки —
И жадными следишь глазами,
Как шевелятся поплавки.
И весь ты страстное вниманье…
Вот — гнётся удочка дугой,
Кружится рыбка над водой —
Плеск — серебро и трепетанье…
О, в этот миг перед тобой
Что значит Рим и все преданья,
Обломки славы мировой!

Но, чу! свисток раздался птичий,
Ночь шелестит во мгле кустов:
Спеши, мой милый рыболов,
Домой с наловленной добычей!
Спеши! — уж Божья благодать
На ложе сна детей приемлет,
Твои малютки спят, — и дремлет
Их убаюкавшая мать.
Уже в румяном полусвете,
Там, в сладких грёзах полусна,
Тебя ждёт милая жена
Иль труд в соседнем кабинете.
Труд благодатный! Труд живой!
Часы, в которые душой
Ты, чуя Бога, смело пишешь
И на себе цепей не слышишь.
Люблю я стих широкий твой,
Насквозь пропахнувший смолою
Тех самых сосен, где весною,
В тени от солнца, меж ветвей,
Ты подстерёг лесную фею,
И где с Каменою твоею
Шептался плещущий ручей.
Я сам люблю твою Камену,
Подругу северных ночей:
Я помню, как неловко с ней
Ты шёл на шумную арену
Народных браней и страстей;
Как ей самой неловко было…
Но… олимпийская жена,
Не внемля хохоту зоила,
Тебе осталася верна,
И вновь в объятия природы —
В поля, в леса, туда, где воды
Струятся, где синеет мгла
Из-под шатра дремучей ели,
Туда, где водятся форели,
С тобою весело ушла.

Прости, мой друг! не знай желаний
Моей блуждающей души!
Довольно творческих страданий,
Чтоб не заплесневеть в глуши.
Поверь, не нужно быть в Париже,
Чтоб к истине быть сердцем ближе,
И для того, чтоб созидать,
Не нужно в Риме кочевать.
Следы прекрасного художник
Повсюду видит и — творит,
И фимиам его горит
Везде, где ставит он треножник,
И где Творец с ним говорит.

О! не даром мне на вашей
Пышной Ниве в дни весны
Появлялся светлый облик
Озабоченной жены.

Но была ли то Церера,
Или просто идеал
Милой женщины, — признаться,
Я уж слеп немного стал. —

С легкокрылыми мечтами
Выше всех земных суэт: —
Смертных часто с божествами
Я мешаю, — как поэт,

Мнится мне сама Церера
К нам на север снизошла
И на радость бедным людям
Нива злачная взошла!

Нет, не забуду я тот ранний огонек,
Который мы зажгли на первом перевале,
В лесу, где соловьи и пели и рыдали,
Но миновал наш май - и миновал их срок.
О, эти соловьи!.. Благословенный рок
Умчал их из страны калинника и елей
В тот теплый край, где нет простора для метелей.
И там, где жарче юг и где светлей восток,
Где с резвой пеною и с сладостным журчаньем
По камушкам ручьи текут, а ветерок
Разносит вздохи роз, дыша благоуханьем,
Пока у нас в снегах весны простыл и след,
Там - те же соловьи и с ними тот же Фет...
Постиг он как мудрец, что если нас с годами
Влечет к зиме, то - нам к весне возврата нет,
И - улетел за соловьями.
И вот, мне чудится, наш соловей-поэт,
Любимец роз, пахучими листами
Прикрыт, и - вечной той весне поет привет.
Он славит красоту и чары, как влюбленный
И в звезды и в грозу, что будит воздух сонный,
И в тучки сизые, и в ту немую даль,
Куда уносятся и грезы, и печаль,
И стаи призраков причудливых и странных,
И вздохи роз благоуханных.
Волшебные мечты не знают наших бед:
Ни злобы дня, ни думы омраченной,
Ни ропота, ни лжи, на все ожесточенной,
Ни поражений, ни побед.
Все тот же огонек, что мы зажгли когда-то,
Не гаснет для него и в сумерках заката,
Он видит призраки ночные, что ведут
Свой шепотливый спор в лесу у перевала.
Там мириады звезд плывут без покрывала,
И те же соловьи рыдают и поют.

Читано автором в Москве, в день
открытия памятника Пушкину, в
1 заседании Общества Любителей
Российской Словесности, 6 июня
1880 года.

1

Пушкин — это возрожденье
Русской Музы,- воплощенье
Наших трезвых дум и чувств,
Это — незапечатленный
Ключ поэзии, священный
В светлой области искусств.

Это — эллинов стремленье
К красоте и лицезренье
Их божеств без покрывал,
Это — голос Немезиды,
Это девы Эвмениды
Окровавленный кинжал...

Это — вещего баяна
Струнный говор… свист Руслана...
И русалок голоса...
Это — арфа серафима,
В час, когда душа палима
Жаждой веры в небеса,

Это старой няни сказка,
Это молодости ласка,-
Огонек в степной глуши...
Это — слезы умиленья...
Это — смутное влеченье
Вечно жаждущей души...

2

Свой в столицах, на пирушке,
В сакле, в габоре, в лачужке,
Пушкин чуткою душой
Слышит друга голос дальний,-
Песню Грузии печальной...
Бред цыганки кочевой...

Слышит крик орла призывный,
Слышит ропот заунывный
Океана в бурной мгле,-
Видит небо без лазури
И,- что краше волн и бури,-
Видит деву на скале...

Знает горе, нам родное...
И разгулье удалое,-
И сердечную тоску...
Но не падает усталый -
И, как путник запоздалый,
Сам стучится к мужику.

Ничего не презирая,
В дымных избах изучая
Дух и склад родной страны,
Чуя русской жизни трепет,
Пушкин — правды первый лепет,
Первый проблеск старины...

3

Пушкин — это эхо славы
От Кавказа до Варшавы,
От Невы до всех морей,-
Это — сеятель пустынный,
Друг свободы, неповинный
В лжи и злобе наших дней.

Это — гений, все любивший,
Все в самом себе вместивший -
Север, Запад и Восток...
Это — тот «ничтожный мира»,
Что, когда бряцала лира,
Жег сердца нам, как пророк.

Это — враг гордыни праздной,
В жертву сплетни неотвязной
Светом преданный,- враждой,
Словно тернием, повитый,
Оскорбленный и убитый
Святотатственной рукой...

Поэтический мессия
На Руси, он, как Россия,-
Всеобъемлющ и велик...
Ныне мы поэта славим -
И на пьедестале ставим
Прославляющий нас лик...

1880

1

Крадется ночью татарин Агбар
К сакле, заснувшей под тенью чинар.

Вот миновал он колючий плетень;
Видит, на сакле колышется тень.

Как не узнать ему, — даром что ночь,
Как не узнать Агаларову дочь!

Мрачно. В ауле огней не видать;
Лютые псы перестали ворчать.

Ясные звёзды потупили взор —
Слушают звёзды ночной разговор.

«Солнце моё! — стал Агбар говорить. —
Я за тебя рад себя погубить!»

«Что ж ты! зачем не украдешь меня?» —
«Рад бы украсть я, — да нету коня…

Завтра пошлю я к отцу твоему,
Бедный калым предложу я ему.

Двадцать последних монет серебра,
Пару волов, два узорных ковра…»

«Тише!.. Прощай!» — И во мраке чинар
Скрылся проворный татарин Агбар.

2

Солнце печёт темя каменных гор.
Голову клонит на мягкий ковёр.

И отдыхает под тенью чинар
В шапке косматой старик Агалар.

Неподалёку, в закрытых сенях,
Жёны мотают шелки на станках.

Возле на камне старуха сидит,
Сдвинула брови и в землю глядит.

«Пару волов? У меня тридцать пар!
Что мне волы! — говорит Агалар. —

Мало ли есть у князей табунов!
Мало ли там дорогих жеребцов!

Пусть уведёт он, хоть в эту же ночь,
Пару коней — я отдам ему дочь.

Знаю, недавно проехал в Ганжу
Русский чиновник, а кто — не скажу.

Есть у него дорогое ружьё…
Если ружьё это будет моё,

Если украдет хоть в эту же ночь,
Пусть принесёт — я отдам ему дочь.

Мало того, есть купец армянин…
Деньги везёт, — едет сдуру один…»

И усмехнувшись, лукавый старик
Начал дремать — головою поник.

Встала старуха, накрылась чадрой
И поплелась потихоньку домой.

3

Светит луна, как далёкий пожар;
Ветер качает вершины чинар;

Листья чинар беспокойно шумят;
Лютые псы у соседа ворчат.

Вновь на свиданье Агбар удалой
Крадется к сакле знакомой тропой.

Жаркое сердце забилось в груди —
Кто мог шепнуть ей: красавица, жди!

Ясные звёзды потупили взор —
Слушают звёзды ночной разговор:

«Где пропадал ты? возлюбленный мой!» —
«Я не пропал — я пришёл за тобой».

«Каждую ночь я ходила сюда…
Милый! — скажи мне — какая беда?»

«В эту неделю украл я коня;
Добрый товарищ нас ждёт у плетня;

В эту неделю украл я ружьё;
Да не в ружье всё богатство моё!

Им я убил армянина купца…
Деньги достал по совету отца.

Им и отца я убью в эту ночь,
Если украсть помешает мне дочь…»

Я еду - мрак меня гнетет -
И в ночь гляжу я; огонек
Навстречу мне то вдруг мелькнет,
То вдруг, как будто ветерок
Его задует, пропадет...-
Уж там не станция ли ждет
Меня в свой тесный уголок?..

Ну что ж!.. Я знаю наперед -
Возница слезет с облучка,
И кляч усталых отпряжет,
И, при мерцаньи ночника,
В сырой покой меня сведет
И скажет: ляг, родной мой, вот
Дощатый одр - засни пока...

А ну, как я, презрев покой,
Не захочу - не лягу спать,
И крикну: "Живо, хрыч седой,
Вели мне лошадей менять!..
Да слушай ты... впряги не кляч -
Лихих коней, чтоб мог я вскачь
Опередивших нас догнать..

Чтоб мог прижать я к сердцу вновь
Все, что вперед умчал злой рок:
Свободу - молодость - любовь,-
Чтоб загоревшийся восток
Открыл мне даль - чтоб новый день
Рассеял этой ночи тень
Не так, как этот огонек".

Ах, как у нас хорошо на балконе, мой милый! смотри -
Озеро светит внизу, отражая сиянье зари;
Белый там нежится лебедь, в объятьях стихии родной,
И не расстанется с ней, как и ты, друг мой милый,
со мной...
Сколько ты мне ни толкуй, что родная стихия твоя -
Мир, а не жаркое солнце, не грудь молодая моя!

— Ты куда, удалая ты башка?
Уходи ты к лесу темному пока:
Не сегодня-завтра свяжут молодца.
Не ушел ли ты от матери-отца?
Не гулял ли ты за Волгой в степи?
Не сидел ли ты в остроге на цепи?

«Я сидел и в остроге на цепи,
Я гулял и за Волгой в степи,
Да наскучила мне волюшка моя,
Воля буйная, чужая, не своя.
С горя, братцы, изловить себя я дал —
Из острога, братцы, с радости бежал.

Как в остроге-то послышалося нам,
Что про волю-то читают по церквам,—
Уж откуда сила-силушка взялась:
Цепь железная, и та, вишь, порвалась!
И задумал я на родину бежать;
Божья ночка обещалась покрывать.

Я бежал — ног не чуял под собой...
Очутился на сторонушке родной,
Тут за речкой моя матушка живет,
Не разбойничка, а сына в гости ждет.
Я сначала постучуся у окна —
Выходи, скажу, на улицу, жена!

Ты не спрашивай, в лицо мне не гляди,
От меня, жена, гостинчика не жди.
Много всяких я подарков тебе нес,
Да, вишь, как-то по дороге все растрес;
Я вина не пил — с воды был пьян,
Были деньги — не зашил карман.

Как нам волю-то объявят господа,
Я с воды хмелен не буду никогда;
Как мне землю-то отмерят на миру —
Я в кармане-то зашью себе дыру.
Буду в праздники царев указ читать...
Кто же, братцы, меня может забижать?»

— Ты куда, удалая ты башка?
Уходи ты к лесу темному пока.
Хоть родное-то гнездо недалеко,—
Ночь-то месячна: признать тебя легко.
Знать, тебе в дому хозяином не быть,
По дорогам, значит, велено ловить.

_Посв. пам. Ел. П… й



Когда, держась за ручку гроба,
Мой друг! в могилу я тебя сопровождал -
Я думал: умерли мы оба -
И как безумный — не рыдал.
И представлялось мне два гроба:
Один был твой — он был уютно-мал,
И я его с тупым, бессмысленным вниманьем
В сырую землю опускал;
Другой был мой — он был просторен,
Лазурью, зеленью вокруг меня пестрел,
И солнца диск, к нему прилаженный, как бляха
Роскошно золоченая, горел.
Когда твой гроб исчез, забросанный землею,
Увы! мой — все еще насмешливо сиял,
И озирался я, покинутый тобою,
Душа души моей!- и смутно сознавал,
Как не легко в моем громадно-пышном гробе
Забыться — умереть настолько, чтоб забыть
Любви утраченное счастье,
Свое ничтожество и — жажду вечно жить.
И порывался я очнуться — встрепенуться -
Подняться — вечную мою гробницу изломать -
Как саван сбросить это небо,
На солнце наступить и звезды разметать -
И ринуться по этому кладбищу,
Покрытому обломками светил,
Туда, где ты — где нет воспоминаний,
Прикованных к ничтожеству могил.

1860

Дым потянуло вдаль, повеяло прохладой.
Без тени, без огней, над бледною Невой
Идет ночь белая — лишь купол золотой
Из-за седых дворцов, над круглой колоннадой,
Как мертвеца венец перед лампадой,
Мерцает в высоте холодной и немой.
Скажи, куда идти за счастьем, за отрадой,
Скажи, на что ты зол, товарищ бедный мой?!
Вот — темный монумент вознесся над гранитом...
Иль мысль стесненная твоя
Спасенья ищет в жале ядовитом,
Как эта медная змея
Под медным всадником, прижатая копытом
Его несущего коня...

Уходишь ты, — прощай, прощай,
Беспутный год, бездушный год!
Иди во тьму и не мешай
Нам к свету двигаться вперёд…

Ты нёс в груди своей не тот
Святой огонь, что Прометей
С небес похитил, — ты людей
Не создавал, — ты нас рядил
В железо, — славу нам сулил
Во имя злых, стихийных сил
И превращал в шипящих змей
Тобой раздавленных людей.

Нет, не божественный ты нёс
Огонь, не благодатных слёз

Я за прозу берусь, я за вирши берусь
И забвенья реки не боюсь, не боюсь… —
От журнального лая спасая поэта,
Не надолго меня спрячет тёмная Лэта.
Ходит мусорщик вдоль этой мутной реки, —
И нет глаза быстрей, нет ловчее руки…
Всё, что только в волнах этой Лэты мелькает,
Что ни вынырнет, всё-то он жадно хватает, —
И не только рублёвых, грошовых писак
От него эта Лэта не спрячет никак.
Чуть завидит кого, — живо на берег тащит,
И ликует душа его, аще обрящет.
От ветошной души пусть ветошка одна
Попадётся, и та будет им спасена;
И пускай целый свет смысла в ней не увидит,
Он хоть метку найдёт, а её не обидит,

Блажен озлобленный поэт,
Будь он хоть нравственный калека,
Ему венцы, ему привет
Детей озлобленного века.

Он как титан колеблет тьму,
Ища то выхода, то света,
Не людям верит он - уму,
И от богов не ждет ответа.

Своим пророческим стихом
Тревожа сон мужей солидных,
Он сам страдает под ярмом
Противоречий очевидных.

Всем пылом сердца своего
Любя, он маски не выносит
И покупного ничего
В замену счастия не просит.

Яд в глубине его страстей,
Спасенье - в силе отрицанья,
В любви - зародыши идей,
В идеях - выход из страданья.

Невольный крик его - наш крик.
Его пороки - наши, наши!
Он с нами пьет из общей чаши,
Как мы отравлен - и велик.

Без песен и слёз, в духоте городской,
? Роптать и молиться не смея,
Живу я в гареме, продажной рабой
? У жён мусульманского бея.

Одна говорит: «Ну, рассказывай мне,
? Как ваше селенье горело;
И выл ли твой муж, пригвождённый к стене,
? Как жгли его белое тело»…

Другая, смеясь, говорит мне: «Ну да,
? Недаром тебя пощадили: —
Наш бей, уж, конечно, был первым, когда
? Твою красоту обнажили»…

— «Ну, что ж?» — нараспев третья мне говорит,
? Держа над лицом опахало, —
«Хоть резать детей нам коран не велит…
? Но — ты ли одна пострадала?!..»

И злятся, что я так скупа на слова,
? Внимая речам безучастным…
Глаза мои сухи, — в огне голова,
? Всё небо мне кажется красным: —

Как будто сады, минарет и дома
? В кровавом стоят освещеньи…
В глазах ли обман, иль схожу я с ума,—
? Иль это предчувствие мщенья!

Навеки тот душу отравит свою
? Стыдом или жаждою битвы,
Кто в страшную душу заглянет мою
? В часы безнадёжной молитвы.

Приди же, спаситель! — бери города,
? Где слышится крик муэзина,
И пусть в их дыму я задохнусь тогда
? В надежде на Божьего Сына!..

По всем землям, на всех морях
Ты слышишь гул изветов ложных
И бранный крик на всевозможных
Тебе знакомых языках! —
Бранит тебя иноплеменник,
Бранит тебя родной твой сын,
Бранит свободный твой изменник
И брат твой — пленный славянин;
Бранит хохол великорусский,
Бранит малороссийский лях,
Великорусс, в узде французской,
И немец, в русских орденах;
Бранят тебя, — как будто знают!
Бранят, когда воображают,
Что ты наукой растлена
И что измены семена
В тебе посеял враг лукавый;
Бранят за то, что ты верна, —
Гордишься суетною славой
И чтишь орлы да знамена;
Бранят за то, что ты богата,
Не деньги любишь, а почёт
И потеряла всякий счёт
Тобой растраченного злата;
Бранят за то, что ты бедна,
Разорена, истомлена, —
Громада слабости примерной;
Бранят за то, что ты страшна
Своею силой непомерной
И можешь манием руки
Поднять Европу на штыки;
Бранят за то, что лицемеришь,
Таишь под маской простоты
Честолюбивые мечты;
За то, что слишком веришь ты,
За то, что никому не веришь
И ничего не признаешь;
Бранят за правду и за ложь,
Бранят за раннюю свободу,
Бранят за то, что не дают
Свободы твоему народу…
За всё бранят, за всё клянут!
И если я, поэт твой бедный,
Свою надсаживая грудь,
Спою тебе какой-нибудь
Хвалебный стих иль гимн победный, —
О! закричат, — кого надуть
Он хочет? — человек он вредный,
Позор народа своего!
И ежели не лоб он медный,
То — льстец, — наплюем на него…

Но этих криков и клевет
Не струсит никакой поэт, —
Гордиться будет нареканьем,
Когда твой ум или твой дух
Ему послужит оправданьем.

Твой светлый лик вчера являлся мне
В каком-то странном полусне.
Ты на меня смотрела с состраданьем,
Как будто перед расставаньем.

Лаская слух, звучал мне голос твой:
«Не умирай, о милый мой!
Не уноси с собой в поток забвенья
Твою любовь — твои стремленья.

Ещё не всё изведано тобой
Под этим солнцем и луной.
Ты погибал, в холодной тьме блуждая, —
Блуждал, любви моей не зная.

Дай сердце мне! Его я сберегу:
Здесь на земле я всё могу…
Могу к труду твои направить руки,
Могу твои прославить муки.

Приди ко мне! Склонись на грудь мою!
Узнай, как я тебя люблю!..»
И в полусне, твоим речам внимая,
Я плакал, недоумевая…

Как счастия земного сон живой,
Ты, вся любовь, была со мной.
И нежные твои лобзал я руки —
И трепетал, боясь разлуки…

Был вечер; в одежде, измятой ветрами,
Пустынной тропою шел Бэда слепой;
На мальчика он опирался рукой,
По камням ступая босыми ногами,-
И было все глухо и дико кругом,
Одни только сосны росли вековые,
Одни только скалы торчали седые,
Косматым и влажным одетые мхом.

Но мальчик устал; ягод свежих отведать,
Иль просто слепца он хотел обмануть:
"Старик!- он сказал,- я пойду отдохнуть;
А ты, если хочешь, начни проповедать:
С вершин увидали тебя пастухи...
Какие-то старцы стоят на дороге...
Вон жены с детьми! говори им о боге,
О сыне, распятом за наши грехи".

И старца лицо просияло мгновенно;
Как ключ, пробивающий каменный слой,
Из уст его бледных живою волной
Высокая речь потекла вдохновенно -
Без веры таких не бывает речей!..
Казалось - слепцу в славе небо являлось;
Дрожащая к небу рука поднималась,
И слезы текли из потухших очей.

Но вот уж сгорела заря золотая
И месяца бледный луч в горы проник,
В ущелье повеяла сырость ночная,
И вот, проповедуя, слышит старик -
Зовет его мальчик, смеясь и толкая:
"Довольно!.. пойдем!.. никого уже нет!"
Замолк грустно старец, главой поникая.
Но только замолк он - от края до края:
"Аминь!" - ему грянули камни в ответ.

Писатель, если только он
Волна, а океан - Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.
Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.