София Парнок

Русская поэтесса и переводчица.
Годы жизни: 1885 - 1933

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по темам

Все стихи списком

Как стужа лютая, так зной суров.
Об этом дне в народе притчу знают:
Выдаивают ведьмы всех коров
И, молоком опившись, обмирают...
И дождь прошел, земли не утоля,
— Что эти капли? Ей бы пить запоем! -
Струится даль, расплавленная зноем,
И трещинами вся пошла земля...
В такой же день, давно тому назад,
Под стрекот, скрежет, хруст и треск цикад,
То навзничь падая, то, опершись на локти,
Приподымаясь вновь, вонзая ногти
В ладони, до крови кусая рот,
Свой женский подвиг жалобно и пылко
Свершала мать, и билась-билась жилка
Во впадине виска, где стынул пот.
Трещали недра, как земля от зноя,
В ушах с цикадами сливался звон, -
И в этот день ведьмовского упоя
Новорожденной было мне святое,
Святейшее дано из всех имен.
Как зов на подвиг, мне звучит — СОФИЯ:
Да победится мной моя стихия,
Сквозь вихри зла небесную красу,
Как огонек страстной, да пронесу!

1922

Кармином начертала б эти числа
Теперь я на листке календаря,
Исполнен день последний января,
Со встречи с Вами, радостного смысла.

Да, слишком накренилось коромысло
Судьбы российской. Музы, не даря,
Поэтов мучили. Но вновь — заря,
И над искусством радуга повисла.

Delphine de Gerardin, Rachel Varnhaga,
Смирнова, — нет их! Но оживлены
В Вас, Евдоксия Федоровна, сны

Те славные каким-то щедрым магом, -
И гении, презрев и хлад и темь,
Спешат в Газетный, 3, квартира 7.

1922

А где-то прохладные реки
И нет ни проклятых, ни милых,
И небо над всеми одно.

И каждое слово навеки,
И дивнопевучее в жилах
Небесное бродит вино.

И вечная прялка Прохлады
Бесшумно с дремучего кряжа
Сучит водопадную нить.

И светят такие лампады,
Которых и дьяволу даже
В червонцы не перетопить.

1922

А под навесом лошадь фыркает
И сено вкусно так жует...
И, как слепец за поводыркой,
Вновь за душою плоть идет.

Не на свиданье с гордой Музою
— По ней не стосковалась я, -
К последней, бессловесной музыке
Веди меня, душа моя!

Открыли дверь, и тихо вышли мы.
Куда ж девалися луга?
Вокруг, по-праздничному пышные,
Стоят высокие снега...

От грусти и от умиления
Пошевельнуться не могу.
А там, вдали, следы оленьи
На голубеющем снегу.

21 марта 1926

Сидит Агарь опальная,
И плачутся струи
Источника печального
Беэрлахай-рои.

Там— земли Авраамовы,
А сей простор — ничей:
Вокруг, до Сура самого,
Пустыня перед ней.

Тоска, тоска звериная!
Впервые жжет слеза
Египетские, длинные,
Пустынные глаза.

Блестит струя холодная,
Как лезвие ножа,—
О, страшная, бесплодная,
О, злая госпожа!..

«Агарь!» — И кровь отхлынула
От смуглого лица.
Глядит,— и брови сдвинула
На Божьего гонца...

Котлы кипящих бездн — крестильное нам лоно,
Отчаянье любви нас вихрем волокло
На зной сжигающий, на хрупкое стекло
Студеных зимних вод, на край крутого склона.

Так было… И взгремел нам голос Аполлона, -
Лечу, но кровию уж сердце истекло,
И власяницею мне раны облекло
Призванье вещее, и стих мой тише стона.

Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе!
Как бережно себя из прошлого ты вывел,
Едва вдали Парнас завиделся тебе.

Ревнивый евнух муз — Валерий осчастливил
Окрепший голос твой, стихов твоих елей,
Высокомудрою приязнию своей.

1916

И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты:
Два синих солнца под бахромой ресниц,
И кудри темноструйным вихрем,
Лавра славней, нежный лик венчают.

Адонис сам предшественник юный мой!
Ты начал кубок, ныне врученный мне,—
К устам любимой приникая,
Мыслью себя веселю печальной:

Не ты, о юный, расколдовал ее.
Дивясь на пламень этих любовных уст,
О, первый, не твое ревниво,—
Имя мое помянет любовник.

«Аттида, стебель нежный из дальних Сард,
С проворной Геро вместе не ходят в храм, -
Презрев обычай твой, богиня,
Дразнят мужей красотой напрасной.

Гостит в приюте их беззаконных нег
Стрелок, забывший службу стрелка и честь.
Богиня, отзови Эрота!
Долго ль терпеть? Накажи отступниц».

— Караю карой страшной: припав к краям
Бездонной чаши, до смерти будут пить,
Крича от жажды. Утоленья
Не было, нет им и век не будет!

1922

Без оговорок, без условий
Принять свой жребий до конца,
Не обрывать на полуслове
Самодовольного лжеца.

И самому играть во что-то —
В борьбу, в любовь — во что горазд,
Покуда к играм есть охота,
Покуда ты еще зубаст.

Покуда правит миром шалый,
Какой-то озорной азарт,
И смерть навеки не смешала
Твоих безвыигрышных карт.

Нет! К черту! Я сыта по горло
Игрой — Демьяновой ухой.
Мозоли в сердце я натерла
И засорила дух трухой,—

Вот что оставила на память
Мне жизнь,— упрямая игра,
Но я смогу переупрямить
Ее, проклятую! ...Пора!

Безветрием удвоен жар,
И душен цвет и запах всякий.
Под синим пузырем шальвар
Бредут лимонные чувяки.

На солнце хны рыжеет кровь,
Как ржавчина, в косичке мелкой,
И до виска тугая бровь
Доведена багровой стрелкой.

Здесь парус, завсегдатай бурь,
Как будто никогда и не был, -
В окаменелую лазурь
Уперлось каменное небо,

И неким символом тоски-
Иссушен солнцем и состарен -
На прибережные пески
В молитве стелется татарин.

1916

Да, он взлетел когда-то
Над страшной пустотой,
Герой и конь крылатый
С уздечкой золотой.

Беллерофонт в Химеру
Низринул ливень стрел...
Кто может верить, веруй,
Что меток был прицел!

А я без слез, упрямо
Гляжу на жизнь мою,
И древней той, той самой,
Я когти узнаю,

И знаю, кем придушен
Глубокий голос мой
И кто дохнул мне в душу
Расплавленною тьмой.

1922

Не небо — купол безвоздушный
Над голой белизной домов,
Как будто кто-то равнодушный
С вещей и лиц совлек покров.

И тьма — как будто тень от света,
И свет — как будто отблеск тьмы.
Да был ли день? И ночь ли это?
Не сон ли чей-то смутный мы?

Гляжу на все прозревшим взором,
И как покой мой странно тих,
Гляжу на рот твой, на котором
Печать лобзаний не моих.

Пусть лживо-нежен, лживо-ровен
Твой взгляд из-под усталых век,—
Ах, разве может быть виновен
Под этим небом человек!

Бог весть, из чего вы сотканы,
Вам этот век под стать.
Воители!.. А все-таки,
А все-таки будут отроки,
Как встарь, при луне мечтать.

И вздрагивать от музыки, -
От знойных наплывов тьмы,
И тайно водиться с музами,
И бредить, как бредили мы.

Для них-то, для этих правнуков, -
Для тех, с кем не свижусь я,
Вот эта моя бесправная,
Бесприютная песня моя.

19 ноября 1931

"Будем счастливы во что бы то ни стало..."
Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь!
Вот уже смертельная усталость
И глаза, и душу мне смежит.

Вот уж, не бунтуя, не противясь,
Слышу я, как сердце бьет отбой,
Я слабею, и слабеет привязь,
Крепко нас вязавшая с тобой.

Вот уж ветер вольно веет выше, выше,
Все в цвету, и тихо все вокруг,—
До свиданья, друг мой! Ты не слышишь?
Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

Бывает разве средь зимы гроза
И небо синее, как синька?
Мне любо, что косят твои глаза
И что душа твоя с косинкой.

И нравится мне зябкость этих плеч,
Стремительность походки бодрой,
Твоя пустая и скупая речь,
Твои русалочьи, тугие бедра.

Мне нравится, что в холодке твоем
Я, как в огне высоком, плавлюсь,
Мне нравится — могу ль сознаться в том! -
Мне нравится, что я тебе не нравлюсь.

6 октября 1931

В душе, как в потухшем кратере,
Проснулась струя огневая,—
Снова молюсь Божьей Матери,
К благости женской взывая:

Накрой, сбереги дитя мое,
Взлелей под спасительной сенью
Самое сладкое, самое
Злое мое мученье!

В земле бесплодной не взойти зерну,
Но кто не верил чуду в час жестокий?—
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

Опять, опять "Ненастный день потух",
Оборванный пронзительным "но если"!
Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли
В словах теперь трепещет этих двух?

Чем жарче кровь, тем сердце холодней,
Не сердцем любишь ты,— горячей кровью.
Я в вечности, обещанной любовью,
Не досчитаю слишком многих дней.

В глазах моих веселья не лови:
Та, третья, уж стоит меж нами тенью.
В душе твоей не вспыхнуть умиленью,
Залогу неизменному любви,—

В земле бесплодной не взойти зерну,
Но кто не верил чуду в час жестокий?—
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

Он пальцы свел, как бы сгребая
Все звуки, — и оркестр затих.
Взмахнул, и полночь голубая
Спустилась вновь на нас двоих.

И снова близость чудной бури
В взволнованном кипеньи струн,
И снова молнии в лазури,
И рыщет по сердцу бурун.

Он в сонные ворвался бездны
И тьму родимую исторг.
О, этот дивный, бесполезный,
Опустошительный восторг!..

К твоим рукам чужим и милым
В смятеньи льнет моя рука,
Плывет певучая по жилам
Тысячелетняя тоска.

Я вновь создам и вновь разрушу,
И ты — один, и я — одна...
Смычки высасывают душу
До самого глухого дна.

1916

В крови и в рифмах недостача.
Уж мы не фыркаем, не скачем,
Не ржем и глазом не косим, -
Мы примирились с миром сим.

С годами стали мы послушней.
Мы грезим о тепле конюшни,
И, позабыв безумства все,
Мы только помним об овсе...

Плетись, плетись, мой мирный мерин!
Твой шаг тяжел, твой шаг размерен,
И огнь в глазах твоих погас,
Отяжелелый мой Пегас!

6 октября 1931

В начале пятая глава
(А их как будто бы сто двадцать!) -
Уж обрываются слова,
Уже им некуда деваться
От рока, от себя самих,
От обступившего молчанья, -
И немота и встреча их
Уж без пяти минут свиданье!

А после — ночь… И оба врозь,
И оба мечутся, тоскуя,
И сердце прожжено насквозь
Ожогом первым поцелуя...
О, друг мой! Вот закладка где,
Вот до чего я дочитала
(Проворна я, к своей беде!) -
Не начинать же мне сначала!

Опять о том, как пили чай,
Как чинно восседали рядом,
Как обменялись невзначай
Каким-то сумасшедшим взглядом...
Давайте же читать вдвоем
Роман «отменно длинный-длинный».
Хотите, вместе мы начнем?
Но только прямо со средины!

1932