Лев Озеров

Русский советский поэт и переводчик. Первоначально публиковался под собственным именем Лев Гольдберг, а также литературными псевдонимами Лев Берг и Л. Корнев.
Годы жизни: 1914 - 1996

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по темам

Все стихи списком

Ещё звучит в моих ушах
Седьмого вальса легкий шаг,
Как вешний ветерок,
Как трепетанье птичьих крыл,
Как мир, который я открыл
В сплетенье нотных строк.
Еще звучит тот вальс во мне,
Как облако в голубизне,
Как родничок в траве,
Как сон, что вижу наяву,
Как весть о том, что я живу
С природою в родстве.

Ветер бесцветен? Хочет он в лицах
Весь мир показать изнутри и извне.
Ветер зеленый, если он в листьях,
Ветер багряный, если в огне.

Я и пред смертью вспомню эту кручу,
И весь в огнях распластанный Подол,
И то, как здесь я к радости пришел
При виде звезд, при виде синей тучи,
Плывущей с юга. Я глядел туда,
Где неустанно темная вода
Огни Подола и луну дробила,
Где двигался моторки уголек,
Туда, где светлый выступал песок.
Я знал: такая в этой ночи сила,
Такая убедительность, что мой
Немел язык и я не шел домой.
И чем стоял здесь дольше, тем сильнее
Я понимал - нет горя у меня;
И все пойдет на лад день ото дня
В моем дому; что круча есть, над нею
Стоят деревья темные, шепчась;
Что стала ночь внимательней и тише.
И мне казалось: в этот час
Я будущее слышу.

Вишневый сад белеет в темноте.
Вишневый сад. А времена не те.
Вишневый сад. Забыли человека.
Стучит топор. Прошло всего полвека,
А век не тот. В надзвездной высоте
Летит земной детеныш по орбите.
Следите, как летит он! И — не спите!
Вишневый сад белеет в темноте.

Всю жизнь я собираюсь жить.
Вся жизнь проходит в ожиданье,
И лишь в короткие свиданья,
Когда немыслимо решить,
Что значит быть или не быть,
Меж гордым мигом узнаванья
И горьким мигом расставанья —
Живу, а не готовлюсь жить.

Бревенчатый дом. За оградою,
В просветах листвы, меж ветвей,
Упиваясь весной и радуясь,
Мальчишка гонял голубей.

Пушистые, белые, скорые,
Под небом кружились светло.
Я думал о детстве, которое
Без голубей прошло.

Что думать! За холодом-голодом
Пропал, простыл его след.
Теперь никаким золотом
Не вернешь его - нет...

Тревожные годы. Молчишь. Листвой
Деревья шумят о своем.
...Мы сразу, минуя мальчишество,
Задумчивыми растем.

Вдруг пахнуло глубокой ночью,
Вдруг смешалось небо с землей.
Паровозного дыма клочья —
Над горами, над полумглой.

Тучи ниже, и горы ниже.
Потемнело и рассвело.
Будто дальнее стало ближе,
Будто ближнее вдаль ушло.

Рассвело и вновь потемнело.
Это горной дороги стрела
Полоснула зелено-белым:
Три зазубрины, два угла.

Полоснула, загрохотала
И немедля отозвалась.
И откликнулись громом скалы,
И тотчас же наладилась связь

Между ближней горой и дальней,
Между небом и нашей землей,
Между молотом и наковальней,
Между светом и полумглой.

Листва закипает, как наши двадцатые,
Когда Маяковский с Асеевым в дружестве
Писали стихи о любви и о мужестве,
Неугомонные и угловатые;
Когда Пастернак в бормотанье восторженном,
Стремительном, миротворяще-встревоженном,
Слагал свои строки и тут же выбрасывал,
Сквозь жизнь пробираясь движением брассовым;
Когда над Есениным рдяными красками
Пылали все зори рязанские истово,
И Хлебников числа свои перелистывал
И впроголодь пел, детворою обласканный.
Листва закипает, как годы начальные,
Уже отдаленные дымкой забвения,
И новые к жизни идут поколения,
Но листья кипят, будто годы те дальные,
Те годы начальные, годы двадцатые:
Мы нищие были, мы были богатые.

Две старые актрисы
В буфете станционном,
Отставив мизинчики,
Пьют чай с лимоном.
Пьют чай с лимоном,
С пирожным миндальным
И вслед поездам глядят
Ближним и дальним.
А поезда уходят,
Уходят, как время,
А поезда уходят,
Окнами сверкая.
Две старые актрисы
Вглядываются в темень.
— Который час?— спрашивает первая.
— Уже поздно!— отвечает вторая.

Здесь князь Мещерский, выходя на Мойку,
Мог видеть пролетающую тройку.
И думалось: не с неба снег летит,
А — искрами — летит из-под копыт.
А коренник какой! А пристяжные!
Не на Сенную, а в миры иные
Летят, казалось... Мог увидеть князь
На старых индевелых окнах вязь,
Но он спешит к Исаакию. Погода
Заказана была к началу года
Такая: снег, морозец, тишина.
Конечно, пунш и речь про времена
Грядущие, когда родные внуки
Властям послужат, воинству, науке.
Да, да! Он этот тост произнесет,
Семьдесят первый привечая год.
Он видит золото Адмиралтейства,
И что-то в нем такое от злодейства:
Наверно, не сияла б как игла,
Когда б под нею не клубилась мгла.
«О чем, бишь, я,— подумал князь,— не надо!»
Вздымалась перед князем колоннада.
«Устои сильные...» — подумал он.
Морозцем в этой мысли укреплен.
Пройдет столетье,— князь подумал снова,—
И укрепится давняя основа.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А впрочем, кто мне скажет?..»
Да! Кто ему скажет?..

Есть убедительно-державный жест
У Ленина, не только в дни торжеств,—
В любой беседе, утром или ночью,—
Жест, звездному подобный многоточью.
Жест — не приказ, не зов, не назиданье.
Жест, как виток ракеты в мирозданье.

Как дальше жить?
Как дальше жить?
Еще пять тысяч строк сложить,
Еще пять тысяч дней служить, -
За новым сроком новый срок,
И сто тревог, и сто дорог...
А дальше, дальше —
Как мне жить?

Из почки в мир пробьется лист,
А осенью под ветра свист
Сорвется он — и в небосклон
Звездой земною вознесен.
Ему лететь, ему кружить.
А мне, а мне —
Как дальше жить?

Как дальше жить,
Когда мой друг,
Ссылаясь лживо на недуг,
На недосып, на недосуг,
Глаза потупив, стороной
Проходит и когда — стеной —
Между подругою и мной
Встает непроходимый быт,
И вырастает холм обид,
И заслоняет от меня
Мою любовь — сиянье дня,
Велит забыть ее, остыть...
Скажите мне — как дальше жить?!

Недолгий срок отпущен мне,
А я хочу успеть вдвойне,
А может быть, еще втройне
Осуществиться, сотворить,
Все силы до конца избыть
И чашу — всю до дна — испить.
Пока я не сгорел в огне,
Мне надо не спеша спешить,
И в суете и в тишине
Я должен многое решить —
Как дальше жить.
Как дальше жить?

Как предам эту боль, эту адову муку злословью!
Сам скажу себе тихо к исходу несносного дня:
Я не только люблю, я борюсь со своею любовью,
Я хочу одолеть ее — одолевает меня.

Когда в последних числах мая
Днепр покидает острова,
Со щебетом, еще слепая,
Вылупливается листва,

Когда картавая грачиха
Раскачивает провода,
Проходит дождь, свежо и тихо,
С Тарасовской бежит вода,

Когда все движется, все живо,
И синева - бескрайний звон,-
Тогда - в час вешнего разлива,-
Мне люб и тон, и полутон,

И по ветру летящий волос,
И эти гулкие мосты,
И шепоток, и громкий голос,
И вся вселенная, и ты.

Когда работаю, я плохо верю в смерть.
Я попросту в нее не верю.
Работа делает меня бессмертным,
Включенным во Вселенную навеки.
Работа делает меня планетой,
Или дорогой, или водопадом.
Что говорить, мы умираем — люди,
Но человек не умирает.

Лучше быть возлюбленной поэта,
Чем женою старого дипломата,
Но еще лучше
быть возлюбленной старого дипломата,
Если этот дипломат — поэт Федор Тютчев.

Люблю старинные ремесла,
Когда в поселке над рекой
Один — выстругивает весла,
Вытачивает руль — другой.

А третий — поднимает парус,
И вот они плывут втроем,
И, пенясь, отступает ярость
Перед уменьем и трудом.

Любовь ответственна. А если не она,
То что ж ответственно на этом свете:
Призванье? Долг? Работа? Дружба? Дети?
Нет, все они, соединясь, сполна
Ушли в нее, как в море, без остатка,
Они любовью все поглощены,
Они невыразительно-бледны
Без любящего сердца и сильны
Его ревнивой силой. Молвить кратко:
Все, что со мной, и все, что но со мной,
Любовь в себя вбирает непреложно,
А потому и нежно и тревожно
Ответствует бедой, или виной,
Или возмездьем на мои деянья.
Ответственность ее так велика,
Что ни судьба, ни служба, ни строка
Не обойдутся без ее вниманья.

Многословие — род недуга,
А народ изъясняется кратко:
Ищешь друга без недостатка?
Ты рискуешь остаться без друга.

На берегу морском лежит весло
И больше говорит мне о просторе,
Чем все огромное взволнованное море,
Которое его на берег принесло.