Дмитрий Минаев
Русский поэт-сатирик, журналист, переводчик, критик.
Годы жизни:1835-1889

Стихи по длине

Стихи по темам

Все стихи списком

Нового года лишь вспыхнет денница,
С раннего часа проснется столица.

В праздничный день никого не смутит,
Стонет ли ветер иль вьюга крутит,

Хлещет ли снегом в лицо непогода -
Всюду на улицах волны народа;

Мчатся кареты то взад, то вперед,
Смело шагает везде пешеход,

Словно с плеча его спала забота,
Словно свершилось великое что-то,

Словно сегодня — не то, что вчера...
Город проснулся и ожил с утра.

Хмурые лица — свежей и пригожей:
Барин в медведях, в тулупе прохожий,

Женщин головки в замерзшем окне...
Только невесело что-то всё мне...

Право, не знаю — от зависти, что ли, -
Только смотреть не могу я без боли

И без досады на праздный народ:
Что же вас тешит? что жизнь вам дает?

Что веселитесь, беснуетесь что вы?
Дай-ка взгляну я на ваши обновы

И, замешавшись в толпе без труда,
Ближе на вас погляжу, господа!

Вот вы скользите по гладкой панели:
Сколько ж обновок на вас, в самом деле!..

Золотом шитый швейцар у дверей,
Яркие канты потертых ливрей,

Кружева модниц, рубины булавок, -
Вот и герои Милютиных лавок,

Баловни счастья и щедрой судьбы...
Как металлически светят их лбы!

В лицах читаешь всю важность их целей:
«Устриц бы свежих, да свежих камелий!..»

Блеском нарядов смущается глаз -
Бархат, и соболь, и мягкий атлас,

Только ходи да записывай цены...
Моды столичной гуляют манкены,

И усмиряет капризный мой сплин
Выставка женщин, детей и мужчин.

Долго портные, модистки, торговки
Шили им к празднику эти обновки;

Жаль, что не шьют они новых идей -
Вот бы примерить на этих людей,

В мысли здоровой дать лучшую моду -
Как бы пристало-то к новому году!

Право, пристало бы… но, говорят:
Нам не к лицу незнакомый наряд...

Дальше смотрю я… фельдъегерь несется,
В ветхой шинельке чиновник плетется,

Тащит под мышкой старуха салоп,
Ванька, качаясь, заехал в сугроб,

И пред толпой разодетой, богатой
Тянет шарманка мотив «Травиаты»,

Плачет в сказанье каких-то потерь...
Вот и питейного здания дверь.

Дровни подъехали, словно украдкой,
Пар от мороза стоит над лошадкой,

Входит в питейный, с оглядкой, бедняк,
Чтоб, заложив свой последний армяк,

Выпить под праздник, забыться немного:
Завтра опять трудовая дорога,

Серые будни и ночи без сна.
Как не хватить зеленова вина!..

Тут, одержим публицистики бесом,
Думал смутить бедняка я прогрессом,

Думал блестящий прочесть монолог:
«Пьянство-де страшный, великий порок,

Нового дела приспела минута...»
Но посмотрел — и замолк почему-то

И, как пристыженный школьник иной,
С новой досадой побрел я домой.

1862

Про порядки новые
Подтвердились слухи:
Августа шестого я
Был совсем не в духе,
И меня коробили
Ликованья в прессе:
Ей perpetuum mobile [1]
Грезится в прогрессе...
Плача от уныния
И по той причине
Окуляры синие
Надевая ныне,
С чувством содрогания
Я убит был просто
Упраздненьем здания
У Цепного моста.

Учрежденья старые -
Их ломать мы падки -
Возбуждают ярые
Общие нападки
Лишь по малодушию
Либеральной клики,
И с тоской я слушаю
Радостные крики,
Толки суемудрые...
Всюду лица блещут,
Даже среброкудрые
Старцы рукоплещут;
Но без колебания
Нравственного роста
Можно ль жить без здания
У Цепного моста?

Истина давнишняя
Есть в подобном роде:
Пугало — не лишняя
Штука в огороде.
Пугало единое
Держит в вечном страхе
Царство воробьиное.
Люди ж — вертопрахи,
С воробьями схожие.
В страхе — их спасенье;
А теперь прохожие
Без сердцебиенья
И без трепетания,
Как в саду у Роста,
Ходят мимо здания
У Цепного моста.

А давно ль — не надо ли
Повторять нам детям! -
Сами шапки падали
Перед зданьем этим;
Мысли нецензурные
Прорывались редко;
Радикалы бурные -
И у них есть сметка -
Фразу их любимую
Повторяли людям
С резкой пантомимою:
«Все, дескать, там будем!»
Я же в назидание
Внукам до погоста
Буду славить здание
У Цепного моста.

Днем иль в ночи звездные
По Фонтанке еду, -
Зданье мне любезное
Увидав, беседу
Завожу с ним нежную,
Не реву едва я,
С грустью безнадежною
Головой кивая.
Сердце разрывается
У меня на части,
Дух же возмущается...
Впрочем, хоть отчасти,
Два иль три издания,
Стоящие тоста,
Заменяют здание
У Цепного моста.

1880

[1] Вечное движение (лат.).

«Он пишет мастерски!» С экстазом бесконечным
Привыкли ренегаты все кричать.
Но если мастером его угодно звать,
То уж конечно «мастером заплечным»…

Он знает, где зимуют раки,
Как кошки, видит всё во мраке
И, чуя носом капитал,
Пришел, увидел и украл.

1887

Вы правы, милые певцы!
Всё изменяется на свете:
Не признавали вас отцы_,
Так, может быть, признают дети_.

1865

(Из хроник Академии художеств)

Возвратись из села,
Где, не ведая зла,
Спал художник до наших времен,
Сей угрюмый старик
Надевает парик,
И спешит в Академию он.

Не огромный этюд —
До этюдов ли тут! -
Отставной академик несет.
Не несет на эффект
Превосходный проект -
Плод упорных и долгих работ.

Но с туманным лицом
Пред знакомым крыльцом
Он вздохнул, покачав головой;
Весь он пылью покрыт.
Лишь в кармане торчит
Карандаш двадцатифутовой.

Вот по залам идет,
И бежит с него пот,
Точно в душу закрался недуг;
Пред картиною Ге [1]
Он в здоровой ноге
Боль подагры почувствовал вдруг.

Побледнев и дрожа
(Видят все сторожа),
Он изрек, задыхаясь от слез:
«Даже в землю славян
Ты, проклятый Ренан [2],
Непотребные мысли занес!..

О, разврат! О, содом!» -
И глядит он кругом,
Он знакомого стража зовет,
И седой инвалид,
Что у двери стоит,
На призыв его, молча, идет.

— «Объясни же мне, страж,
Я забрался куда ж?
Зала эта — не та, что была...
Пусть ты несколько прост,
Пусть высокий твой рост
В три погибели старость свела,

Но — я вижу — душа
У тебя хороша,
Лжи не знает твой честный язык.
Расскажи же сейчас,
Что случилось у вас?
Расскажи мне всю правду, старик!»

— «Что сказать! Как всегда
И в былые года,
Значит, выставку нонче стерег,
Да смотрел на господ,
Чтоб никто в этот год
Тут в калошах шататься не мог.

Аж измучился весь...
А об выставке здесь
Много толков наслышался… Что ж!..
Все пустая молва!
И шальные слова
Я давно уж не ставлю и в грош.

Вот Отела у всех
Был здесь поднят на смех,
А картина, как есть,- первый сорт,
Аль вон та, у окна -
(Литовченки она) [3],
Где за барышней гонится черт.

Все смеялись… Эге!.
Чем же хуже он Ге?
И чему тут дивилась толпа?
И разинувши рот,
Собирался народ?.
Значит, публика стала глупа...

И художников нет.
Был у нас здесь совет,
Рассуждать собирались не раз.
Для программ, говорят,
Вот для наших ребят,
Что с натурщиком шляются в класс.

Без задачи нельзя ж!..
Каждый пустится в блажь
И начальство сконфузит — поди!
Знаю я,- хоть солдат: -
То пиши, что велят,
Как указано, кистью води.

Заседает совет,
Думал долго, аль нет,
Но придумал же штуку — и вот
Всем поставил на вид:
Так и так, говорит,
Напишите, примерно, развод.

Чтобы был на плацу
Молодец к молодцу,
И „уру“ все кричали зараз...
Вот придуман чертеж
И зовут молодежь
Получать от начальства заказ.

И стряслась тут беда.
Собрались господа
(Всем им, значит, писать на медаль),
Все стоят да молчат,
А один депутат
Стал вперед да и вывел мораль.

Дескать, видите ль, нам
Не угодно программ,
Сами выберем… как бишь… сюжет.
По заказу опять
Не хотим мы писать
И отставки представим в совет.

Все и эдак и так,
Но тринадцать бумаг
Молодежь от себя подает,
И из залы потом
Все тринадцать гуртом
Вышли вон да и марш из ворот.

Весь совет онемел.
Даже я побледнел
И стоял у дверей сам не свой;
Точно дюжина львов,
Б[руни] [4], В[ен]иг [5] и Л[ьв]ов [6]
Заревели и подняли вой.

А профессор наш Т[о]н [7]
Говорить стал не в тон,
Кто ж оказии эдакой ждал!..»
— «Нет, безумный старик,
Лжет твой старый язык -
Ты неправду одну рассказал.

От конкурсных картин
Ученик ни один
Отказаться не смеет теперь,
Он не может уйти,
Не собьется с пути.
Не дерзнет рассуждать он, поверь».

— «Нет, не чудилось мне,
Я стоял при огне -
В коридоре горят фонари;
Все художники вкруг
Собралися — и вдруг
Разбрелись по домам до зари».

---

За Невою есть дом,
Заколочен кругом,
Точно гроб позабытый стоит;
Престарелый народ
В этом доме живет
И дичится людей и молчит.

Этот дом, чей же он?
Кто с давнишних времен
В нем живет и не выйдет на свет?
То — завещанный нам
Академии храм,
То — его одинокий совет.

[1] Н. Н. Ге (1831-1894) — русский художник.
[2] Э. Ж. Ренан (1823-1892) — французский историк религии, философ-идеалист.
[3] А. Д. Литовченко (1835-1890) — художник, участник группы «передвижников».
[4] Ф. А. Бруни (1799-1875) — художник, ректор Академии художеств по отделу живописи и ваяния.
[5] К. Б. Вениг (1830-1908) — профессор портретной живописи Академии художеств.
[6] А. Ф. Львов (1820-1895) — конференц-секретарь Академии художеств.
[7] К. А. Тон (1794-1881) — профессор Академии художеств.

Мировой судья Трофимов за известные деянья
Скоро будет вместо штрафа иль другого наказанья
Приговаривать виновных всех спектакля на два, на три,
Чтоб виновный до конца их в этом высидел театре.

1878

«Я — новый Байрон!» — так кругом
Ты о себе провозглашаешь.
Согласен в том:
Поэт Британии был хром,
А ты — в стихах своих хромаешь.

1865

Я расхожусь во всём с тобой
И как люблю тебя — не знаю!
Доволен ты своей судьбой,
Свою судьбу я проклинаю.

Ты веришь людям, их словам,
А я поверю лучше зверю,
За то, что, человек я сам, —
Я и в себя давно не верю.

За демократа ты слывёшь,
Хотя в душе ты барин всё же,
А я испытываю дрожь
От демократов в барской коже.

Я неуживчив, кроток ты, —
С тобой мы люди разной кости, —
Ты часто зол до доброты,
Я постоянно добр до злости.

Твои все мненья таковы,
Что цензора не будут хмуры,
А я от ног до головы
Нелажу с меркою цензуры.

Ты верен женщине одной,
Хотя твой быт семейный скверен,
Я всюду принят, как родной,
И многим женщинам неверен.

Не скажешь глупость ты вовек
И это глупо очень, право,
А я, как умный человек, —
Дурачусь влево и направо.

Ты любишь жизнь, но я боюсь,
Что ты застрелишься, мой милый,
Я ж потому не застрелюсь,
Что не дрожу перед могилой.

«Служителем искусства» постоянно
Ты, милый мой, привык себя считать.
Что ты «служитель» — это мне не странно,
Но об искусстве-то зачем упоминать?.

1871

Ах, где та сторона,
Где был нем сатана
Века?
Где знавал стар и млад
Наизусть «Аммалат-
Бека»?
Где наш ярый прогресс
Был для всех темный лес, -
Братцы,
И всю Русь обучал
Дед Кайданов, как знал -
Вкратце;
В одах ставил поэт
Вместо Феба в куплет -
Фебус,
А князь Рюрик не мнил,
Что в науке он был -
Ребус;
Не пугались мы мглы,
Не стучали столы
Юма,
Гласность в люльке спала,
Хоть и с гласным была
Дума;
Акций бурный поток
Вырывать нам не мог
Ямы,
И на свой идеал
Новый Нестор писал
Драмы;
Не смущались умы,
Как пел Глинка псалмы
Слезно,
И нас трагик пленял,
Как порой завывал
Грозно;
К преньям гласным суда
Мы не были когда
Падки,
И с крестьян становой
Драл весной и зимой
Взятки;
Взятки были в ходу,
Жил исправник в ладу
С роком,
Зимний ветер не знал,
Что Невой он гулял
Боком;
Дни, когда нашу речь
Муж грамматики — Греч
Правил,
А Булгарин Фаддей
Сильных мира людей
Славил.
В этот век золотой
Наш смущали покой
Реже.
Где же та сторона?
Други! те времена
Где же?

1860

На днях, влача с собой огромных два портсака,
Приплелся он в вокзал; с лица струился пот...
«Ему не донести!» — вкруг сожалел народ,
И только лишь какой-то забияка
Сказал: «Не беспокойтесь — донесет_!..»

1879 или 1880

Залит бал волнами света;
Благовонием нагрета,
Зала млеет, как букет.
Упоительно-небрежно,
Зажигательно-мятежно
Ноет скрипка и кларнет.
В вихре звуков, в море жара,
С сладострастием угара
В вальс скользит за парой пара,
Опьянения полна,
В ураган огнепалящий,
Душу пламенем мутящий,
Волканически летящий,
Грудь взрывающий до дна.
Вот она, царица бала:
Раздраженная смычком,
Быстро сбросив покрывало,
В танце бешеном летала,
Припадя ко мне плечом.
Кудри змеями сбегали,
Волновались, трепетали
И, играя предо мной,
По щекам меня хлестали
Ароматною волной.
Мы неслись — мелькали люди,
Ряд колонн и ряд гостей,
Фермуары, плечи, груди,
Лампы, люстры, блеск свечей,
Косы, жемчуг, бриллианты,
Дымки, кружева, атлас,
Банты, франты, аксельбанты
И алмаз горящих глаз.
Мы неслись — кружилась зала,
Я дрожал, как кровный конь,
Весь был жар я, весь огонь,
В жилах лава пробегала,
И корсет ей прожигала
Воспаленная ладонь.

1860

Сознавши смутно немощь века,
Как Диогены поздних лет,
Мы в мире ищем «человека»:
«Где он? — кричим: — кто даст ответ?»
Безумцы! Знайте: в полной силе
Когда бы к нам явился он,
Его б мы тотчас ослепили,
И он бродил бы, как Самсон,
Пока при общем осмеяньи
Наш буйный пир не посетил
И расшатав колонны зданья,
С собой всех нас не схоронил.