Новелла Матвеева

Русская поэтесса, прозаик, переводчик, бард, драматург, литературовед.
Годы жизни: 1934 - 2016

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

Волны бегут, белый песок лаская,
Клочья травы всюду с собой таская.
А в глубине тихо лежит морская
Странно большая, очень большая
Раковина.

Вижу ее в солнечную погоду;
Вижу, прилив над ней поднимает синюю воду.
И в глубине — ах, глубина какая! -
Великанья раковина, как росинка маковая,
Кажется мала.

То пропадет, то под водой проглянет.
Море сожмет, море ее растянет,
Но от того ближе она не станет:
Как далека в небе звезда,
Так и она.

Вижу ее в пасмурную погоду;
Вижу, прилив над ней поднимает темную воду.
Кто мне ее, кто же ее достанет?
Водолазил водолаз — водолазу не далась
Раковина.

Ля-ля, ля-ля, Ля-ля, ля-ля, Ля-ля-ля.
Водолазил водолаз — водолазу не далась
Раковина.

Акула быстрая, с бездушной парой глаз -
Идея голода без мантий и прикрас!
С полуразинутым, как при вдыханье мухи,
Ртом-полумесяцем, прорезанным на брюхе,
Ртом, перевернутым тоской, концами вниз...

Промозгла и сыра, как мраморный карниз.
Но преисполнена убийственного пыла,
Тяжеловесная как скачущее мыло, -
Неутолимая акула южных вод!

В огромный мир морей ты заслонила вход.
Секуще проносясь над полушарьем ярким,
Ты строишь из прыжков зеркальных арки, арки...
Из блеска — без конца ворота создаешь,
Но ни в одни из них проникнуть не даешь.

Чтоб, выбившись из сил, мы крикнули: «Природа -
Храм в тысячу дверей без выхода и входа»?
Но мерзко хлопанье скачков твоих: ты лжешь!

Вопили джунгли, пели не смолкая,
Звонили в колокольчики лиан,
Вниз головой — дразнили попугаи
Вниз головой висевших обезьян.

Крутились хороводы испарений.
Текла змея, древесный хлюпал сок,
И полыхал — цветов душистый гений -
Алоэ там — чудовищный цветок.

Шла девушка: лианы отклоняла,
Мерцали белым черные глаза.
Заметила алоэ, обломала.
Лишь фейерверком брызнула роса.

Кольцом в носу задумчиво кивая,
Сиреневый растягивая рот
И лепестки гиганта обрывая,
Гадала вслух: «придет» иль «не придет»?

«Не любит», «любит»?. О! стерпи такое
Другой цветок — большого горя нет.
Любой цветок, но только не алоэ:
Ведь только раз цветет он! В сотню лет.

Поскорей наполним нашу
Все равно какую чашу.
Чашу кратера вулкана
Или чашечку цветка.

Угли звонкие раздуем,
Как-нибудь переночуем.
Нам живется нелегко,
Мы уходим далеко,
Мы пришли из далека.

По саваннам необъятным,
По лесам невероятным,
По плато суровых гор,
Где терновник в сорок свор
Обдирает нам бока.

А ущелья — как темно в них,
Но мы сами, как терновник.
Две тернистые тропы,
На ступнях у нас шипы
Мы пришли из далека.

Нас ошпаривала справа
Вулканическая лава.
Нас окатывало слева
Океана колесо.

Но веревками друг друга
Мы обкручивали туго.
И ползли под облака.
Мы пришли из далека
Мы уходим далеко.

А в плащах-палатках наших
Мы походим на монахов.
Вдалеке от милых жен
Отрешенный капюшон
Надвигаем на лицо.

А по этим капюшоном,
Синим снегом опушенным,
Как стальная полоса -
Неподкупные глаза.
Мы уходим далеко...
Мы уходим далеко...
Мы уходим далеко...
Мы уходим далеко...

Когда впаду в какую-либо страсть,
Я внутреннего сторожа встревожу.
«Почто, — спрошу бессмысленную рожу, -
Даешь мне лгать, подглядывать и красть?»

«Но случай-то, — польстит мне нечестивец, -
Особенный! Как на голову снег!
Другим нельзя. А это лжет — правдивец.
Подглядывает — честный человек!»

Его стихия — старая бумага.
«За что страдает? В чем он виноват?
И ведь какой безропотный, бедняга!» -
Непосвященный скажет наугад.
И ты спроси, чего «бедняге» надо
И чем он только, «бедный», не богат!
Одна строка — и найден ключ от клада,
Строка другая — найден самый клад.

Сидит у лампы труженик архива.
Раскопок ждут бумажные пласты,
И вторят ветра зимнего порывы
Порыву вдохновенья и мечты.
Читает он с глубоким видом мага...
Мгновение — и старый документ,
Как заклинанье, выудит из мрака
Гиганта с волосами из комет.
Так кажется. А разве вправду нет?

А разве не историк разрушает
Кащеевы пещеры, силы сна?
А разве не историк воскрешает
Эпохи, государства, племена?
Или не он стучит без передышки
В глухие и отзывчивые крышки
Полузабытых кладов и гробов?
(А иногда — в дубовые кубышки
На вздоре упирающихся лбов. )
Кто что терял? Отыщется в архивах.

Кто лгал завзято? Кто — не разобрав?
Архив на страже, тихо вправит вывих
Истории достойный костоправ.
В нутро породы, заспанной и мрачной,
Вонзает он исследованья лом
И делает историю прозрачной,
Чтоб разглядеть грядущее в былом.

Баклажаны бока отлежали,
Им наскучили долгие сны.
Возле красной кирпичной стены
Огуречные плети повяли.

Мак потух на ветру, как фонарь;
Лепестки, словно отблески света,
Разлетелись — и замерли где-то...
Солнце в небе — как в море янтарь -

В мокрой дымке, похожей на ил...
Но еще лопухи лопушатся,
Но еще петухи петушатся;
Чу! — строптивое хлопанье крыл...

Лишь один только старенький кочет,
Приближенье зимы ощутив,
Кукарекнуть для бодрости хочет,
Да никак не припомнит мотив

И слова… И в зобу застревает
Стертый хрип, неосмыслен и ржав,
И на месте петух застывает,
Бледно-желтую ногу поджав.

Всплыли в нем ломота и томленье
Белым пальцем грозящей зимы,
Мрачен трепет его оперенья,
Как пожар за решеткой тюрьмы.

Бузиной гребешок багровеет,
Льется блеск ревматичного мха
Вдоль по перьям, и холодом веет
Чуть заметная тень петуха.

Счастья искать я ничуть не устала.
Да и не то чтобы слишком искала
Этот зарытый пиратами клад.
Только бы видеть листочки да лучики...
Только бы чаще мне были попутчики:
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи несумрачный взгляд.

Но измогильно, откуда-то снизу,
Жизнь поднялась. И под черную ризу
Спрятала звезды, восход и закат...
Ну и повысила ж, ведьма, в цене
Это немногое, нужное мне:
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи несумрачный взгляд!

Ну, я сказала, раз так, я сказала,
Что ж! Я сорву с тебя, жизнь, покрывало!
А не сорву — не беда. Наугад
В борьбе с тобою, в борьбе с собою,
В борьбе с судьбою добуду с бою
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи несумрачный взгляд!

Глупо, однако, что посланный на дом
Воздух и лес, колыхавшийся рядом,
Надо оспаривать, ринувшись в ад,
Дабы, вернувшись дорогой окольной,
Кровью купить этот воздух привольный,
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи несумрачный взгляд...

Вижу я даль с городами громадными,
Дымные горы с тоннелями жадными,
Грозного моря железный накат,
Но не схожу с великаньего тракта
В поисках трех лилипутиков! Как-то:
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи приветливый взгляд...

Так из-за нужного массу ненужного
Робкий старик накупил. И натужливо
В тачке увозит томов пятьдесят -
Ради заморыша-спецприложения!
Где вы? За вас принимаю сражение,
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И рощи таинственный взгляд!

… Что же лежу я под соснами старыми?
Что не встаю обменяться ударами?
Пластырем липнет ко лбу листопад.
Латы росой покрываются мятые.
Жизни вы стоили мне, растреклятые! -
Тень на тропинке,
Полет паутинки
И роща, где вязы шумят.

Стемнело. В траве не усмотришь тропинку вертучую...
И вот, чтобы глаз мой на чем-то его не поймал,
Куст выпускает тень, — как чернильную тучу
Под страхом погони выбрасывает кальмар.

Глядят исподлобья кусты в недоверье зловредном,
Как если бы каждый на их покушался покой...
А дуб — в облака унесен вдохновением бледным,
И звездами полон, хотя его ствол — под рукой.

Береза — в рисунке полос, полотенец, подковок, -
Как голос серебряный, сорванный несколько раз;
Не будь этих черных — на белом стволе — остановок,
Совсем бы она улетела, пропала из глаз...

Не видит, не слышит поселок, окуренный снами,
Что вырвались рощи, ушли из земной западни;
Деревья не здесь! — Лишь подножья шершавые — с нами,
Как письма о том, что к рассвету вернутся они.

И наземь сойдут по ковру укороченной тени,
Улику — воздушную лестницу — спрячут.
А жаль; их утро подменит; они возвратятся не теми,
Какими их видела ночь и небесная даль...

Кораблям в холодном море ломит кости белый пар,
А лунный свет иллюминаторы прошиб.
А первый иней белит мачты, словно призрачный маляр,
И ревматичен шпангоутов скрип...

Говорят, на нашей шхуне объявился домовой —
Влюбленный в плаванья, бездомный домовой!
Его приметил рулевой,
В чем поручился головой,
И не чужой, а своей головой!

Домовой
Заглянул к матросу в рубку,
Закурил на юте трубку
И журнал облизнул судовой
(Ах, бездомный домовой,
Корабельный домовой!) —
И под завесой пропал дымовой...

...Перевернутый бочонок,
на бочонке первый снег.
Куда-то влево уплывают острова.
Как с перевязанной щекою истомленный человек,
Луна ущербная в небе крива.
Кок заметил: «Если встретил
домового ты, чудак,

То не разбалтывай про это никому!»
А рулевой про домового разболтал,
и это знак,
Что домовой не являлся ему.

Что не ходил к матросу в рубку,
Не курил на юте трубку,
Не мелькал в хитрой мгле за кормой...

Корабельный домовой,
Ах, подай нам голос твой!
Ау! Ау!
Ай-ай-ай!
Ой-ой-ой!

Загляни к матросу в рубку!
Закури на юте трубку!
Рукавичкой махни меховой!..

Волны пенные кипят,
И шпангоуты скрипят,
И у штурвала грустит рулевой...

Огонек блуждающий — световой предатель!
Всем болотным кочкам брат, всем сычам приятель,
Будет воду мне мутить, смутное созданье;
Если ты рожден светить, — прекрати блужданье.
Если ты рожден блуждать, — прекрати свеченье.
Что еще за мода: лгать в виде излученья?!

Огонек блуждающий! Хитрый, бледнолицый,
Сколько путников сгубил? Сколько экспедиций?
Сколько шедших по тропе, прежде пешеходной?
А не скучно ли тебе, огонек холодный,
Быть холодным фонарем для зрачков горячих?
Быть слепым поводырем — для кого? — для зрячих!

Огонек блуждающий! Тихий угнетатель,
Неожиданных препон тонкий созидатель!
Есть ли сердце у тебя, призрак, искра ада?
Чтобы радоваться злу, сердца ведь не надо!
… Странен путник без пути, страшен путь без цели
И в ночном кошмарном сне, и на самом деле.

Век титанов, мраморную гору
Молотом дробящий поминутно,
Был смущен, когда завидел Флору,
Лепестками сеящую смутно.

Вижу птиц серебряные клювы,
Слышу пляску воздуха живую :
То эолы, словно стеклодувы,
Выдувают вазу ветровую.

Лунной мглой отблескивают лики.
Люди реют — наземь не ступают.
(Не шагов ли ложных грех великий
Неступаньем этим искупают?)

И встает из моря Афродита -
Безупречно любящих защита.

В закатных тучах красные прорывы.
Большая чайка, плаваний сестра,
Из красных волн выхватывает рыбу,
Как головню из красного костра.

Двумя клинками сшиблись два теченья, -
Пустился в пляску ящик от сигар,
И, как король в пурпурном облаченье,
При свете топки красен кочегар.

Мы капитаны, братья капитаны,
Мы в океан дорогу протоптали,
Мы дерзким килем море пропороли
И пропололи от подводных трав.

Но кораблям, что следуют за нами,
Придется драться с теми же волнами
И скрежетать от той же самой боли,
О те же скалы ребра ободрав.

На что, на что смышлен веселый лоцман, -
Но даже он стирает пот со лба:
Какую глубь еще покажет лот нам?
Какую даль — подзорная труба?

Суровый юнга хмурится тревожно
И апельсин от грубой кожуры
Освобождает так же осторожно,
Как револьвер — от грубой кобуры.

Мы капитаны, братья капитаны,
Мы в океан дорогу протоптали,
Но корабли, что следуют за нами,
Не встретят в море нашего следа;

Нам не пристали место или дата;
Мы просто были где-то и когда-то.
Но если мы от цели отступали, -
Мы не были нигде и никогда.

Нам завещал Спаситель «быть, как дети».
Одно с тех пор нам удалось на свете:
От образца отделаться; добиться,
Чтоб... сами дети — не были «как дети»!

Свет потушен, сказка не досказана,
Лес в окне. Или окно в лесу...
Ночь деревья по небу размазала,
Как ребенок — слезы по лицу.

Шепчут листья что-то отвлеченное,
На пеньках сияют светляки.
Чуть мерцает за стволами черными
Факельное шествие реки.

Взмыли ели языками копоти
От ее холодного огня.
В плеске струй, в их шарканье и топоте
Поступь ночи, шум забвенья дня.

Черной кляксой клен растекся в воздухе,
Все тропинки мглою замело,
И во мгле осталось от березоньки
Только то, что было в ней бело.

В лощинах снег, слоистый, как слюда,
От падающих капель конопатый.
Смотри! — ручей надбил скорлупку льда
И снова спрятался, как виноватый.

Он что-то с берега хотел стянуть,
Уже струю он протянул, как руку, -
Кусок коры, хвоинку — что-нибудь,
Что первых поисков умерит муку...

Краснеет пня струящийся надрез,
Лучи в ветвях плетут свои корзины,
Ноздрями мха свободно дышит лес,
Лед на воде не толще паутины.

Я прутиком разбила лед ручья:
Бери весну, ручей, — она твоя!

Вы — Утешитель.
Вы — как патер Браун.
Дыханье Ваше в Вышних Бога славит.
И скорби здешней слишком тяжкий мрамор,
Как снег долин, под Вашим солнцем тает.

Вы — Утешитель. Вроде чуждый Мому
Достоинством простым и монолитным.
Хотя порой смеётесь несмешному,
Как добрякам присуще беззащитным.

Да, это очень красочная мета!—
Когда звучит — не демона, не фавна,—
А чистый, честный, детский смех Поэта
Над шуткой, что не всякому забавна.

Не так ли горесть Ваша (совокупно
С отвагой Вашей!)— многим недоступна?
За карликовый вензель на эмали
Стих Ваш парнасский, движущийся крупно,
Иные принимали!

Не Вы стояли в позе над толпою —
Толпа пред Вами в позы становилась.
Та, что подняв кумира над собою,
Им «снизу» помыкать приноровилась.

Всегда Вы что-то «предали»! То скотство,
То Идеал... То — старое знакомство...
Чужой натуры с нашею несходство
Считать привыкли мы за вероломство.

Будь ты хоть гений — разве вправе гений
Владеть самостоятельностью мнений?
Во лбу семь пядей?
А на дню семь пятниц
Сменить изволь, как семь бумажных платьиц!—
Другие — всей толпой идут на это —
Лишь ты один упёрся против света!

Но думам вольным не закрепоститься.

...А рожь цветёт,
А лютик золотится,
В плюще бурлят речные ветры, вея...
Не странно ли, что новый век родится
Не из твердынь, а из Беседки Грэя?!

Где лист баллады, камешком прижатый
(Баллады без балласта улетают!),
Где преданные Вам, как медвежаты,
Две девочки у Вас в глазах читают.

Дар Ваш высокий грустен без юродства.
Свободен — но Отечеству любезен.
Содружествен. Но в рощах первородства
Лишь соловей соавтор Ваших песен.
_________

Так
Счастью учит Феб, а жизнь — терпенью.
За трудолюбьем гордым — год из года,—
За божеством слепящим — ходят тенью
Пустой досуг, постылая свобода.

Но вы прозренью брат:
Вы патер Браун.
Раденье Ваше в Вышних Бога славит!
Пловцам открыта
Ваших песен гавань
И примет всех, кого судьба оставит.

Величие мы часто видим в том,
Чтоб, ни греха не чуя, ни вины,
Напасть на безоружного — гуртом,
Впотьмах, из-за угла и со спины.

В кощунстве — там, где во скиту святом
Жил мученик. В грабительстве казны.
Величие мы в девках видим... В том,
В чём непотребство видеть бы должны.

Мы с виду — хоть куда! (Хотя не раз
Со стороны подошвы видел нас
Щенок бездомный, сын пинков и травль.)

Но в грозных сечах нам страшнее всех —
Бунт роз. Ягнячье право. Мёртвый лев.
И хиросимский маленький журавль.

Кисть весела, и живопись красна.
Твои печали — не ее печали,
И о тебе не думает она;
Ей — только бы тона не подкачали!

Ей все равно, чье «Утро на причале»,
Чем «Богоматерь» вправду смущена
И заработали или украли
Лилового, на крючьях, кабана...

Лишь Гойя цену знает кабану.
Лишь Брейгелю натурой не упиться!
Но их-то я как раз не в живописцах,
А в страстотерпцах горьких помяну:

Ведь ложь они презрели бескорыстно,
А истина — совсем не живописна!

Весной, весной,
Среди первых подслеженных,
С поличным пойманных за рукав,
Уже вывертывается подснежник
Из слабой раковинки листка.
Шуршит девятка фиалки трефовой
На низких вытянутых ветрах...
Летят, как перья по шляпе фетровой,
По голым землям метелки трав.

Весна скрывает свое блистанье.
Но дышит, воздушных полна пузырьков,
Неплотным слоем - хвоя старая,
Где много ландышевых штыков,
Соринок, ветром с плеча сдуваемых...
А там - спускающийся узо
Подводных листьев, как чай заваренных
В красно-коричневой чаще озер...
...Мокрые оси утиных вселенных -
Свищут тростинки в углах сокровенных.
Ветер...
Вставая на стремена,
Мчит полувидимая Весна.

Скачет сухой, неодетой дубровой...
Конь ее сер и опутан травой...
В темной ствольбе - амазонки лиловой
Неуловимый наклон ветровой.
Так и у птиц
Сквозь перо ледяное,
Тусклое,
Кажется, видишь весною
Медно-зеленый под бархатом крест.

Так, между пиями,
Во мгле перегноя,
Неуследимый лиловый подтекст,
Мнится, читаешь...