Федерико Лорка

Испанский поэт и драматург, известный также как музыкант и художник-график. Центральная фигура «поколения 27 года», один из самых ярких и значительных деятелей испанской культуры XX века.
Годы жизни:  - 1936

Стихи по типу

Стихи по темам

Все стихи списком

Когда умру,
схороните меня с гитарой
в речном песке.

Когда умру...
В апельсиновой роще старой,
в любом цветке.

Когда умру,
буду флюгером я на крыше,
на ветру.

Тише...
когда умру!

Перевод И.Тыняновой

Август.
Персики и цукаты
и в медовой росе покос.
Входит солнце в янтарь заката,
словно косточка в абрикос.

И смеется тайком початок
смехом желтым, как летний зной.

Снова август.
И детям сладок
смуглый хлеб со спелой луной.

Перевод Гелескула

У моря нет апельсинов,
любви у Севильи нет.
Красавица, дай мне зонтик —
так ярок слепящий свет!

Но рожицу — сок лимонный —
ты скорчишь мне кисло в ответ;
слова — золотые рыбки —
мгновенный прочертят след.

У моря нет апельсинов.
Ай, любовь!..
Любви у Севильи нет.

Острая звезда-алмаз,
глубину пебес пронзая,
вылетела птицей света
из неволи мирозданья.
Из огромного гнезда,
где она томилась пленной,
устремляется, не зная,
что прикована к вселенной.

Охотники неземные
охотятся на планеты —
на лебедей серебристых
в водах молчанья и света.

Вслух малыши-топольки
читают букварь, а ветхий
тополь-учитель качает
в лад им иссохшею веткой.
Теперь на горе далекой,
наверно, играют в кости
покойники: им так скучно
весь век лежать на погосте!

Лягушка, пой свою песню!
Сверчок, вылезай из щели!
Пусть в тишине зазвучат
тонкие ваши свирели!

Я возвращаюсь домой.
Во мне трепещут со стоном
голубки — мои тревоги.
А на краю небосклона
спускается день-бадья
в колодезь ночей бездонный!

Апельсин и лимоны.

Ай, разбилась любовь со звоном.

Лимон, апельсины.

Ай, у девчонки, у девчонки красивой.

Лимоны.

(А солнце играло с травой зеленой.)

Апельсины.

(Играло с волною синей.)

Красного солнца сосок.
Сосок луны голубой.

Торс: половина — коралл, а другая
серебро с полумглой.

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

— Дитя из снега и солнца,
куда путь держишь?

— Иду нарвать маргариток
на луг приветный.

— Но луг отсюда далеко
и полон теней.

— Любовь моя не боится
теней и ветра.

— Бойся солнца, дитя
из солнца и снега.

— В моих волосах погасло
оно навеки.

— Белоликая, кто же ты?
Твой путь неведом.

— Я из ключей кристальных,
из любви вечной.

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

— А что у тебя на губах
так ярко светит?

— Звезда, что зажег любимый
в жизни и в смерти.

— А что у тебя на груди
острою веткой?

— Меч, что носил любимый
в жизни и в смерти.

— А что в глазах твоих черных
гордым блеском?

— Мои печальные думы,
что ранят сердце.

— Зачем на тебе накидка
чернее смерти?

— Ах, вдовушка я, и нету
меня грустнее!

Грущу я по графу Лавру
из детской песни,

тому, кто из рола Лавров
самый первый.

— Кого же ты ищешь здесь,
раз его нету?

— Тело того, кто из Лавров
самый первый.

— А может, ты ищешь любовь
душой неверной?
Если ты ищешь любовь,
дай бог, встретишь.

— Люблю я одни звезды
в дальнем небе,
ищу одного друга
в жизни и в смерти.

— Друг твой на дне глубоко,
дитя из снега,
укрыт гвоздикой и дроком,
тоскою вечной.

— О, рыцарь далеких странствий,
кипарисной тени,
хочу тебе лунною ночью
душу вверить.

— Мечтательная Изида,
без меда песни,
что льешь на уста ребенка
свою легенду,
тебе я в дар предлагаю
нежное сердце,
израненное очами
других женщин.

— Рыцарь речей любезных,
прощай навеки.
Ищу я того, кто из Лавров
был самый первый.

— Прощай же, спящая роза,
цветок весенний,
идешь ты к любви верной,
а я к смерти.

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

Пускай истекает кровью
мое сердце!

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы...

- Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

- Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

- Это вода, сеньор мой,
вода морская.

- Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

- Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Сердце, скажи мне, сердце,-
откуда горечь такая?

- Слишком горька, сеньор мой,
вода морская...

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

Перевод Гелескула

В тишине закатной
напевают дети.
Ручей прохладный,
источник светлый!

Дети

Что хранишь ты в дивном
веселом сердце?

Я

Перезвон дальный,
утонувший в небе.

Дети

Вот ты и уходишь
из тихого сквера.
Ручей прохладный,
источник светлый!

Что несешь ты в пальцах
своих весенних?

Я

Кровь алой розы
и первоцветы.

Дети

Омой их водою
нашей старой песни.
Ручей прохладный,
источник светлый!

Что на губах чуешь
сочных и свежих?

Я

Привкус костей и череп
моей смерти.

Дети

Испей воды чистой
нашей старой песни.
Ручей прохладный,
источник светлый!

Куда ж ты уходишь
из тихого сквера?

Я

К неведомым магам,
к далеким принцессам.

Дети

У кого спросил ты
дорогу поэтов?

Я

У источников светлых
из старой песни.

Дети

Ну, а землю и море
ты оставишь навеки?

Я

Наполнилось огоньками
мое шелковое сердце,
колокольным забытым звоном,
пчелами и златоцветом;
путь мой лежит далеко,
уйду за горные цепи,
уйду за шири морские
поближе к звездам небесным,
буду просить я бога,
чтоб мне вернул во владенье
древнюю душу ребенка,
вскормленную легендой,
в шапке с веселым плюмажем,
с мечом деревянным детским.

Дети

Вот ты и ухолишь
из тихого сквера.
Ручей прохладный,
источник светлый!

Открытые очи
засохших деревьев
плачут мертвой листвою,
изранены ветром.

Гвадалквивир струится
в тени садов апельсинных.
Твои две реки, Гранада,
бегут от снегов в долины.

Ах, любовь,
ты исчезла навеки!

В кудрях у Гвадалквивира
пламенеют цветы граната.
Одна — кровью, другая — слезами
льются реки твои, Гранада.

Ах, любовь,
ты прошла, словно ветер!

Проложены по Севилье
для парусников дороги.
По рекам твоим, Гранада,
плавают только вздохи.

Ах, любовь,
ты исчезла навеки!

Гвадалквивир… Колокольня
и ветер в саду лимонном.
Дауро, Хениль, часовенки
мертвые над затоном.

Ах, любовь.
ты прошла, словно ветер!

Но разве уносят реки
огни болотные горя?

Ах, любовь,
ты исчезла навеки!

Они апельсины и мирты
несут в андалузское море.

Ах, любовь,
ты прошла, словно ветер!

В том городе, что вытесали воды
у хвойных гор, тебе не до разлуки?
Повсюду сны, ступени, акведуки
и траур стен в ожогах непогоды?

Все не смывает лунные разводы
хрустальный щебет х_у_карской излуки?
И лишь терновник ловит твои руки,
ревниво пряча свергнутые своды?

Не вспоминалась тень моя дорогам
в затихший мир, который, как изгоя,
томит змею, крадущуюся логом?

И не расцвел ли в воздухе нагорья
тебе из сердца посланный залогом
бессмертник моей радости и горя?

Лунная заводь реки
под крутизною размытой.

Сонный затон тишины
под отголоском-ракитой.

И водоем твоих губ,
под поцелуями скрытый.

Перевод Гелескула

I

Выходят веселые дети
из шумной школы,
вплетают в апрельский ветер
свой смех веселый.
Какою свежестью дышит
покой душистый!
Улица дремлет и слышит
смех серебристый.

II

Иду по садам вечерним,
в цветы одетым,
а грусть я свою, наверно,
оставил где-то.
На кладбище, над черепами
забывших время,
трепещет земля цветами,
взросло их семя.
И кипарисы, покрыты
пыльцою нежной,
вперили пустые орбиты
в простор безбрежный,
качая своей утомленной
главой зеленой.

Апрель, ты несешь нам звезды,
вешние воды,
зажги золотые гнезда
в глазах природы!

День пролетает мимо.
Ночь непоколебима.

День умирает рано.
Ночь — за его крылами.

День посреди бурана.
Ночь перед зеркалами.

Перевод Гелескула

Моя Лусия ноги в ручей опустила?

Три необъятных тополя,
над ними звезда одинокая.

Тишина, лягушачьими криками
изъязвленная над затонами,
точно тюль, разрисованный лунами
зелеными.

Ствол засохшего дерева между
двумя берегами
расцветал концентрическими
кругами.

И мечтал я, на воду глядя,
об одной смуглолицей в Гранаде.

Сидят на лужайке кузнечики чинно.
— Что скажешь ты, Марк Аврелий,
об этих философах с тихой равнины?
Мысли твои не созрели!

Река по равнине узоры чертит.
— Скажи мне, Сократ, что смог
увидеть ты в водах, несущихся к смерти?
Твой символ веры убог!

Осыпались розы и в грязь упали.
— Скажи мне, святой Хуан,
о чем лепестки их тебе шептали?
В сердце твоем — туман!

Кристаллизованным небом
вызрело тело граната.
(Зерна — янтарные звезды,
пленки — подобья заката.)
Небо его иссушилось,
в лапище времени лежа,
кажется старческой грудью
в желтом пергаменте кожи.
И стал черенком лампадки
сосок, чтоб светить прохожим.

Плод этот — крошечный пчельник,
кровью наполнены соты.
Женские губы, как пчелки,
строят всегда их с охотой.
Не потому ли так весел
смех его тысячеротый.

Спелый гранат — это сердце,
что над посевом стучится,
и, зная, как оно гордо,
не поклюет его птица.
Как человечье, снаружи
оно кожурою жестко.
Но только пронзи — и брызнет
весенней зари полоска.
Гранат — сокровище гнома,
того, что вел разговоры
с девочкой Розой, блуждавшей
в чаще дремучего бора.
Того, что в яркой одежке
и с бородой серебристой.
До сей поры еше прячут
это сокровище листья.
Сколько рубинов и перлов
в кубке янтарном таится!

В колосе — хлеб наш. В нем слава
жизни и смерти Христовой.

Символ терпенья в маслине
и постоянства людского.

Яблоко — завязь соблазна,
плод, пробудивший земное,
капелька времени она,
связанная с сатаною.

Плачет цветок оскверненный
в сочном ядре апельсина;
пламенным золотом стал он,
белый в былом и невинный.

Распутством пьяного лета
рожден виноград мясистый,
но церковь благословеньем
хмельной его сок очистит.

Каштаны — очаг вечерний,
поленьев треск, запах дыма
и память о чем-то давнем,
как кроткие пилигримы.

Желуди — детская сказка,
что в сердце навеки хранима.
Айва золотится кожей,
как чистота и здоровье.

Гранат же — небесный кубок,
полный священною кровью.
То кровь земли, чье тело
ручей иглой своей ранил.
То кровь голубого ветра,
ободранного горами.
Кровь моря под острым килем,
реки — под напором весел.
Гранат — предыстория крови,
той, что в себе мы носим.
Замысел крови, вмещенной
в шар, терпковатый и крепкий.
Наш череп и наше сердце
напоминает он лепкой.

O спелый гранат, горящий
среди зеленой прохлады,
плоть от Венериной плоти,
смех многошумного сада.
Для мотыльков ты солнце,
застрявшее в предвечерье,
в червей же вселяешь ужас —
обжечься боятся черви.

Ты лоно плодов грядущих,
ты светоч жизни, планета
в небе ручья, цветущем
красками позднего лета,
вместилище неутолимой
страсти земного света.

Все выплакать с единственной мольбою —
люби меня и, слез не отирая,
оплачь во тьме, заполненной до края
ножами, соловьями и тобою.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращенного терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А все, в чем ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтется с содрогающимся телом.

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,
весь белый свет, одетый серой тенью,
тоска по небу, миру и мгновенью
и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,
рука на струнах белого каленья
и одержимость, но без ослепленья,
и сердце в дар — на гнезда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,
где снишься наяву бессонной ранью
и сочтены последние минуты,

и несмотря на все мои старанья
ты вновь меня ведешь в поля цикуты
крутой дорогой горького познанья.

Луна вонзается в море
длинным лучистым рогом.

Зеленый и серый единорог,
млеюший и потрясенный.
Небо по воздуху, словно
лотос огромный, плывет.

(И ты проходишь одна
в последнем сумраке ночи.)