Жил на свете таракан, 
был одет в атлас и замшу, 
аксельбанты, эполеты, по-французски говорил, 

Деревня под лучами солнца греется, 
Какое утро – просто чудеса! 
А в небесах такое нынче деется – 

Вижу ряд угрожающих знаков, 
В мире зло громоздится на зло. 
И все меньше становится яков, 

Я часто замираю перед тайной, 
Я бы назвал ее – преображенье. 
Загадочнее тайны нет нигде. 

Спасибо вам за чуткость и заботу,
За вашу беспокойную и нужную работу.
Душевность ваша нам передается,

Мне не понятна холодность твоя… 
Во мне сошлись 
все небыли и были. 

Мой пес, 
я знаю, ты в меня влюблен. 
Каким душа твоя обжита светом? 

Зима. Рассвет. 
Морозно. Снежно. 
Уняла ночь метельный бег. 

Посмотрите! Не напрасно вы оглянетесь, друзья! 
Эта женщина прекрасна, но еще прекрасней я! 
Эта женщина со мною! Это я ее веду! 

Пахла ночь, как голландский сыр, 
Когда, прожевав урюк, 
Ушел искать красавец Тыр-Пыр 

Золотились луковицы храмов, 
Вышел я, Евгений Львович Храмов, 
И собою солнца диск затмил. 

Здоровье ухудшалось постепенно, 
Районный врач подозревал гастрит. 
Но оказалось, что скала Шопена 

Санкт-Петербург взволнован очень. 
Разгул царизма. 
Мрак и тлен. 

Мой папа, молодой, голодный, 
В то время был в расцвете сил. 
Он был счастливый и свободный 

Она читала, я внимал
То с восхищеньем, то с тоскою...
Нет, смысла я не понимал,

На ветке яблочком налился, 
Упал поблизости. Да вот 
Далече слишком откатился… 

Слышу в дальнем лесу кукушку. 
Вижу пламя. Чего-то жгут. 
Заряжают меня, как пушку. 

К поэту С. питаю интерес, 
Особый род влюбленности питаю, 
Его непревзойденным я считаю 

В деревне хрипло и уверенно 
Вовсю орали петухи. 
А я стоял, читая мерину 

От кондовой седой старины, 
Той, которую помню я плохо, 
Нам достались в наследство