Алексей Апухтин

Русский поэт.
Годы жизни: 1840 - 1893

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по темам

Все стихи списком

Памяти Пушкина

Я видел блеск свечей, я слышал скрипок вой,
Но мысль была чужда напевам бестолковым,
И тень забытая носилась предо мной
В своем величии суровом.

Курчавым мальчиком, под сень иных садов
Вошел он в первый раз, исполненный смущенья;
Он помнил этот день среди своих пиров,
Среди невзгод и заточенья.

Я вижу: дремлет он при свете камелька,
Он только ветра свист да голос бури слышит;
Он плачет, он один… и жадная рука
Привет друзьям далеким пишет.

Увы! где те друзья? Увы! где тот поэт?
Невинной жертвою пал труп его кровавый…
Пируйте ж, юноши, — его меж вами нет,
Он не смутит вас дерзкой славой![1]

19 октября 1858
Лицей

[1]С. 1859, No 11. В СпХК и СпК2 ст. 14: «Я слышу смех толпы, я вижу труп кровавый»; в СпХ, правленном Апухтиным: «Ликующая знать хоронит труп кровавый»; есть и другие мелкие разночтения. Датируется по СпХ. Написано в день годовщины Царскосельского лицея, во время бала, на который, в числе правоведов-выпускников, был приглашен и Апухтин.

Н. И. М….ву

О Боже мой! Зачем средь шума и движенья,
Среди толпы веселой и живой
Я вдруг почувствовал невольное смущенье,
Исполнился внезапною тоской?
При звуках музыки, под звуки жизни шумной,
При возгласах ликующих друзей
Картины грустные любви моей безумной
Предстали мне полнее и живей.
Я бодро вновь терплю, что в страсти безнадежной
Уж выстрадал, чего уж больше нет,
Я снова лепечу слова молитвы нежной,
Я слышу вопль — и слышу смех в ответ.
Я вижу в темноте сверкающие очи,
Я чувствую, как снова жгут они…
Я вижу все в слезах проплаканные ночи,
Все в праздности утраченные дни!
И в будущее я смотрю мечтой несмелой…
Как страшно мне, как всё печально в нем!
Вот пир окончится… и в зале опустелой
Потухнет свет… И ночь пройдет. Потом,
Смеясь, разъедутся, как в праздники, бывало,
Товарищи досугов годовых, —
Останется у всех в душе о нас так мало,
Забудется так много у иных…
Но я… забуду ли прожитые печали,
То, что уж мной оплакано давно?
Нет, в сердце любящем, как в этой полной зале,
Всё станет вновь и пусто и темно.
И этих тайных слез, и этой горькой муки,
И этой страшной мертвой пустоты
Не заглушат вовек ни шумной жизни звуки,
Ни юных лет веселые мечты.[1]

22 марта 1857

[1]Изд. 1961, по СпХ, где есть приписка: «Училище, вечером 22 марта». В Изд. 1961 посвящение «Н. И. М—ву» прокомментировано: «Мартынову, товарищу Апухтина по Училищу». Однако правоведа с такой фа-иялией среди учившихся одновременно с Апухтиным не было.

Ночь опустилась. Все тихо: ни криков, ни шума.
Дремлет царевич, гнетет его горькая дума:
«Боже, за что посылаешь мне эти стаданья?.
В путь я пустился с горячею жаждою знанья,
Новые страны увидеть и нравы чужие.
О, неужели в поля не вернусь я родные?
В родину милую весть роковая дошла ли?
Бедная мать убивается в жгучей печали,
Выдержит твердо отец,- но под строгой личиной
Все его сердце изноет безмолвной кручиной...
Ты мои помыслы видишь, о праведный Боже!
Зла никому я не сделал… За что же, за что же?.
Вот засыпает царевич в тревоге и горе,
Сон его сладко баюкает темное море...
Снится царевичу: тихо к его изголовью
Ангел склонился и шепчет с любовью:
»Юноша, Богом хранимый в далекой чужбине!
Больше, чем новые страны, увидел ты ныне,
Ты свою душу увидел в минуту невзгоды,
Мощью с судьбой ты померился в юные годы!
Ты увидал беспричинную злобу людскую...
Спи безмятежно! Я раны твои уврачую.
Все, что ты в жизни имел дорогого, святого,
Родину, счастье, семью — возвращу тебе снова.
Жизнь пред тобой расстилается в светлом просторе,
Ты поплывешь чрез иное — житейское море,
Много в нем места для подвигов смелых, свободны;
Много и мелей опасных, и камней подводных...
Я — твой хранитель, я буду незримо с тобою,
Белыми крыльями черные думы покрою".

Май 1891

И светел, и грустен наш праздник, друзья!
Спеша в эти стены родные,
Отвсюду стеклась правоведов семья
Поминки свершать дорогие.

Помянем же первого — принца Петра,
Для нас это имя священно:
Он был нам примером, он жил для добра,
Он другом нам был неизменно.

Помянем наставников наших былых,
Завет свой исполнивших строго;
Помянем товарищей дней молодых...
В полвека ушло их так много!

И чудится: в этот торжественный час
Разверзлась их сень гробовая,
Их милые тени приветствуют нас,
Незримо над нами витая.

Покой отошедшим, и счастье живым,
И слава им вечная вместе!
Пусть будет союз наш навек нерушим
Во имя отчизны и чести!

Пусть будет училища кров дорогой
Рассадником правды и света,
Пусть светит он нам путеводной звездой
На многие, многие лета!

Июль 1885

Недвижно безмолвное море,
По берегу чинно идут
Знакомые лица, и в сборе
Весь праздный, гуляющий люд.

Проходит банкир бородатый,
Гремит офицер палашом,
Попарно снуют дипломаты
С серьезным и кислым лицом.

Как мумии, важны и прямы,
В колясках своих дорогих
Болтают нарядные дамы,
Но речи не клеются их.

«Вы будете завтра у Зины?.»
— «Княгине мой низкий поклон...»
— «Из Бадена пишут кузины,
Что Бисмарк испортил сезон...»

Блондинка с улыбкой небесной
Лепечет, поднявши лорнет:
«Как солнце заходит чудесно!»
А солнца давно уже нет.

Гуманное общество теша,
Несется приятная весть:
Пришла из Берлина депеша:
Убитых не могут и счесть.

Графиня супруга толкает:
«Однако, мой друг, посмотри,
Как весело Рейс выступает,
Как грустен несчастный Флери».

Не слышно веселого звука,
И гордо на всем берегу
Царит величавая скука,
Столь чтимая в светском кругу.

Темнеет. Роса набежала.
Туманом оделся залив.
Разъехались дамы сначала,
Запас новостей истощив.

Наружно смиренны и кротки,
На промысел выгодный свой
Отправились в город кокотки
Беспечной и хищной гурьбой.

И следом за ними, зевая,
Дивя их своей пустотой,
Ушла молодежь золотая
Оканчивать день трудовой.

Рассеялись всадников кучи,
Коляски исчезли в пыли,
На западе хмурые тучи
Как полог свинцовый легли.

Один я.- Опять надо мною
Везде тишина и простор;
В лесу, далеко, за водою,
Как молния вспыхнул костер.

Как рвется душа, изнывая,
На яркое пламя костра!
Кипит здесь беседа живая
И будет кипеть до утра;

От холода, скуки, ненастья
Здесь, верно, надежный приют;
Быть может, нежданное счастье
Свило себе гнездышко тут.

И сердце трепещет невольно...
И знаю я: ехать пора,
Но как-то расстаться мне больно
С далеким мерцаньем костра.

10 августа 1870

Vous etes charmante en effet
Enfant si cherie et si tendre
Et quand le silence se fait,
J’aime pensif a vous entendre.
De votre sourire enfantin
Un doux souvenir se degage,
Et un autre adorable image
Dans vos yeux m’apparalt soudain.
Et les baisers, que je vous donne,
(Ceci restera entre nous)
Ils sont pour une autre personne…
Aussi pure, aussi douce et bonne,
Mais bien plus charmante, que vous.[1]

7 decembre 1865

[1]ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ ОСОБЕ

Вы действительно прелестны,
Такое любимое и нежное дитя,
И когда наступает тишина,
Я люблю задумчиво вас слушать.
От вашей детской улыбки
Возникает приятное воспоминание,
И другой обожаемый образ
Мне чудится в ваших глазах.
И поцелуи, которые я вам дарю
(Пусть это останется между нами),
Они (предназначены) для другой…
Такой же чистой, такой же нежной и доброй,
Но еще более очаровательной, чем вы.

Когда о смерти мысль приходит мне случайно,
Я не смущаюся ее глубокой тайной,
И, право, не крушусь, где сброшу этот прах,
Напрасно гибнущую силу -
На пышном ложе ли, в изгнаньи ли, в волнах,
Для похорон друзья сберутся ли уныло,
Напьются ли они на тех похоронах
Иль неотпетого свезут меня в могилу,-
Мне это все равно… Но если. Боже мой!
Но если не всего меня разрушит тленье
И жизнь за гробом есть,- услышь мой стон больной,
Услышь мое тревожное моленье!

Пусть я умру весной. Когда последний снег
Растает на полях и радостно на всех
Пахнет дыханье жизни новой,
Когда бессмертия постигну я мечту,
Дай мне перелететь опять на землю ту,
Где я страдал так горько и сурово.
Дай мне хоть раз еще взглянуть на те поля,
Узнать, все так же ли вращается земля
В своем величьи неизменном,
И те же ли там дни, и так же ли роса
Слетает по утрам на берег полусонный,
И так же ль сини небеса,
И так же ль рощи благовонны?
Когда ж умолкнет все и тихо над землей
Зажжется свод небес далекими огнями,
Чрез волны облаков, облитые луной,
Я понесусь назад, неслышный и немой,
Несметными окутанный крылами.
Навстречу мне деревья, задрожав,
В последний раз пошлют свой ропот вечный,
Я буду понимать и шум глухой дубрав,
И трели соловья, и тихий шелест трав,
И речки говор бесконечный.
И тем, по ком страдал я чувством молодым,
Кого любил с таким самозабвеньем,
Явлюся я… не другом их былым,
Не призраком могилы роковым,
Но грезой легкою, но тихим сновиденьем.
Я все им расскажу. Пускай хоть в этот час
Они поймут, какой огонь свободный
В груди моей горел, и тлел он, и угас,
Неоцененный и бесплодный.
Я им скажу, как я в былые дни
Из душной темноты напрасно к свету рвался,
Как заблуждаются они,
Как я до гроба заблуждался!

19 сентября 1858

МИНУТЫ СЧАСТЬЯ

Ami, ne cherchez pas dans les plaisirs frivoles
Le bonheur eternel, que vous revez souvent,
Le bruit lui est odieux, il vous quitte et s’envole,
Comme un bouquet fane emporte par le vent.

Mais quand vous passerez une longue soiree
Dans un modeste coin loin du monde banal,
Cherchez dans les regards d’une image adoree,
Ce reve poursuivi, ce bonheur ideal.

Ne les pressez done pas ces doux moments d’ivresse,
Buvez avidement le langage cheri,
Parlez a votre tour, parlez, parlez sans cesse
De tout ce qui amuse ou tourmente l’esprit.

Et vous serez heureux, lorsque dans sa prunelle
Attachee sur vous un eclair incertain
Brillera un moment et comme un etincelle
Dans son regard pensif disparaftra soudain,

Lorsqu’un sublime mot plein de feu et de fievre,
Le mot d’amour divin meconnu ici-bas
Sortira de votre ame et brfllera vos levres,
Et que pourtant, ami, vous ne le dt’rez pas.[1,2]

14 octobre 1865

[1]Изд. 1895. Вольный автоперевод ст-ния «Минуты счастья» (см. No 114), сделанный, видимо, специально по заказу, возможно, Е. М. Ольденбургской. Дата в СпК2 без обозначения года, он установлен предположительно в соответствии с годом написания ст-ния «Минуты счастья».
[2]В ЧЕМ СЧАСТЬЕ

Друг, не ищите в суетных удовольствиях
Вечного счастья, о котором вы часто мечтаете, —
Ему постыл шум, оно вас покидает и улетает,
Как увядший букет, унесенный ветром.

Но когда вы проведете долгий вечер
В укромном уголке вдали от пошлого света,
Ищите во взглядах обожаемого лица
Преследующую (вас) мечту, идеальное счастье.

Не торопите эти сладостные моменты опьянения,
Впитывайте жадно драгоценную речь,
Говорите, в свою очередь, говорите, говорите беспрестанно
Обо всем, что радует или терзает ум.

И вы будете счастливы, когда в его взгляде,
Обращенном к вам, проблеск смутный
Сверкнет вдруг и, как искра,
В его задумчивом взгляде вдруг исчезнет,

Когда поразительное слово, полное огня и страсти,
Слово божественной любви, неизвестное здесь,
Покинет вашу душу и будет жечь ваши уста,
Но которое, впрочем, друг, вы не выскажете.

Прости, прости, поэт! Раз, сам того не чая,
На музу ты надел причудливый убор;
Он был ей не к лицу, как вихорь — ночи мая,
Как русской деве — томный взор!

Его заметила на музе величавой
Девчонка резвая, бежавшая за ней,
И стала хохотать, кривляяся лукаво
Перед богинею твоей.

Но строгая жена с улыбкою взирала
На хохот и прыжки дикарки молодой,
И, гордая, прошла и снова заблистала
Неувядаемой красой.

1858

Уставши на пути, тернистом и далеком,
Приют для отдыха волшебный создал ты.
На всё минувшее давно спокойным оком
Ты смотришь с этой высоты.
Пусть там внизу кругом клокочет жизнь иная
В тупой вражде томящихся людей, —
Сюда лишь изредка доходит, замирая,
Невнятный гул рыданий и страстей.
Здесь сладко отдохнуть. Всё веет тишиною,
И даль безмерно хороша,
И, выше уносясь доверчивой мечтою,
Не видит ничего меж небом и собою
На миг восставшая душа.[1]

Июнь 1873
Киев

[1]М. О. Семенов. Воспоминание об А. Н. Муравьеве. Киев, 1875. — Изд. 1895. Семенов пишет: «В июне 1873 г., проездом через Киев, знакомый А. Н. Муравьева Апухтин оставил на память стихи, посвященные А. Н.» (С. 134). Муравьев Андрей Николаевич (1806— 1874) — писатель, автор книг по истории религии и церкви, жил в Киеве неподалеку от Андреевской церкви, на холме, откуда открывался прекрасный вид на город.

С отрадой тайною, с горячим нетерпеньем
Мы песни ждем твоей, задумчивый певец!
Как жадно тысячи сердец
Тебе откликнутся могучим упоеньем!
Художники бессмертны: уж давно
Покинул нас поэта светлый гений,
И вот «волшебной силой песнопений»
Ты воскресаешь то, что им погребено.
Пускай всю жизнь его терзал венец терновый,
Пусть и теперь над ним звучит неправый суд,
Поэта песни не умрут:
Где замирает мысль и умолкает слово,
Там с новой силою аккорды потекут…
Певец родной, ты брат поэта нам родного,
Его безмолвна ночь, твой ярко блещет день, —
Так вызови ж скорей, творец «Русалки», снова
Его тоскующую тень![1]

Конец 1860-х годов

[1]Изд. 1895. Датируется по Изд. 1898. Даргомыжский Александр Сергеевич (1813—1869) — композитор; многие его музыкальные сочинения написаны по произведениям Пушкина. Мы песни ждем твоей. Очевидно, имеется в виду работа Даргомыжского в 1860-е гг. над оперой «Каменный гость» (на текст трагедии Пушкина). «Волшебной силой песнопений» — несколько измененная строка из эпилога поэмы Пушкина «Цыганы» («Волшебной силой песнопенья»). Венец терновый, неправый суд — намеки на ст-ние Лермонтова «Смерть поэта» (1837), бывшее долгое время под запретом. «Русалка» — опера Даргомыжского на сюжет одноименной драмы в стихах Пушкина, поставленная в Петербурге в 1856 г. По свидетельству биографа Апухтина М. И. Чайковского, поэт восторженно относился к «Русалке», «не пропускал ни одного представления» (Изд. 1895. С. XXV). «Его тоскующую тень» — контаминация пушкинских строк: «Его тоскующую лень» («Евгений Онегин», гл. I) и «Его развенчанную тень» («Наполеон»).

Увенчанный давно всемирной громкой славой,
Ты лавр историка вплетаешь в свой венок,
И с честью занял ты свой скромный уголок
Под сенью новой музы величавой.
В былую жизнь людей душою погружен,
Ты не описывал их пламенных раздоров,
Ни всех нарушенных, хоть «вечных» договоров,
Ни бедствий без числа народов и племен...
Ты в звуках воскресил с могучим вдохновеньем
Что было дорого отжившим поколеньям,
То, что, подобно яркому лучу,
Гнетущий жизни мрак порою разгоняло,
Что жить с любовью равной помогало
И бедняку, и богачу!

1886

Минувшей юности своей
Забыв волненья и измены,
Отцы уж с отроческих дней
Подготовляют нас для сцены.-
Нам говорят: "Ничтожен свет,
В нем все злодеи или дети,
В нем сердца нет, в нем правды нет,
Но будь и ты как все на свете!"
И вот, чтоб выйти напоказ,
Мы наряжаемся в уборной;
Пока никто не видит нас,
Мы смотрим гордо и задорно.
Вот вышли молча и дрожим,
Но оправляемся мы скоро
И с чувством роли говорим,
Украдкой глядя на суфлера.
И говорим мы о добре,
О жизни честной и свободной,
Что в первой юности поре
Звучит тепло и благородно;
О том, что жертва - наш девиз,
О том, что все мы, люди,- братья,
И публике из-за кулис
Мы шлем горячие объятья.
И говорим мы о любви,
К неверной простирая руки,
О том, какой огонь в крови,
О том, какие в сердце муки;
И сами видим без труда,
Как Дездемона наша мило,
Лицо закрывши от стыда,
Чтоб побледнеть, кладет белила.
Потом, не зная, хороши ль
Иль дурны были монологи,
За бестолковый водевиль
Уж мы беремся без тревоги.
И мы смеемся надо всем,
Тряся горбом и головою,
Не замечая между тем,
Что мы смеялись над собою!
Но холод в нашу грудь проник,
Устали мы - пора с дороги:
На лбу чуть держится парик,
Слезает горб, слабеют ноги...
Конец.- Теперь что ж делать нам?
Большая зала опустела...
Далеко автор где-то там...
Ему до нас какое дело?
И, сняв парик, умыв лицо,
Одежды сбросив шутовские,
Мы все, усталые, больные,
Лениво сходим на крыльцо.
Нам тяжело, нам больно, стыдно,
Пустые улицы темны,
На черном небе звезд не видно -
Огни давно погашены...
Мы зябнем, стынем, изнывая,
А зимний воздух недвижим,
И обнимает ночь глухая
Нас мертвым холодом своим.

Отец ваш объяснял нам тайны мирозданья,
Не мудрено, что с ними он знаком:
Он создал целый мир чудес и обаянья,
Вы этот мир… Что толку нам в другом?
Счастливец! Этот мир без помощи науки
Он наблюдал и видел много раз,
Как под влиянием любви иль тайной муки
Электры сыпались из ваших милых глаз…
Когда же запоете вы, толпами
Стихии отдадут себя в покорный плен,
И даже я воскресну — вами
Одушевленный «барожен»![1]

10 апреля 1882

[1]Печ. впервые по СпК1, где имеется приписка: «Писано 10 апреля 1882 г. в ресторане Чеснокова, в комнате рыцарей». Список Панаевой — ЦГАЛИ (фонд Панаевой-Карцовой), с датой: 1 апреля 1882 г., с припиской: «В. А. Панаев читал доклад о работе философа Берона» и сноской к слову «барожен» — «тяжесть». Панаев Валериан Александрович (1824—1899) — инженер-путеец, строитель и владелец доходного дома с театральным залом на Адмиралтейской набережной в Петербурге. Зал, известный как Панаевский театр, арендовали частные труппы. Панаева Ал. В.— см. примеч. 199—200.

О. П. Есиповой

Хотя рассыпчатый и с грязью пополам
Лежит пластами снег на улице сонливой,
Хотя и холодно бывает по утрам
И ветра слышатся стесненные порывы,

Но небо синее, прозрачное, без туч,
Но проницающей, крепительной струею
И свежий пар земли, но редкий солнца луч,
Сквозящий трепетно в час полдня над землею, —

Всё сладко шепчет мне: «На родине твоей
Уже давно весны повеяло дыханье,
Там груди дышится просторней и вольней,
Там ближе чувствуешь природы прозябанье,

Там отсыревшая и рыхлая земля
Уж черной полосой мелькает в синей дали…
Из сохнувших лесов чрез ровные поля
Потоки снежные давно перебежали.

И сад, где весело ребенком бегал ты,
Такой же прелестью былого детства веет:
В нем всё под сладостным дыханьем теплоты
Стремительно растет, цветет и зеленеет».

Апрель 1856
Санкт-Петербург

Поздние гости отцветшего лета,
Шепчутся ваши головки понурые,
Словно клянете вы дни без просвета,
Словно пугают вас ноченьки хмурые...

Розы — вот те отцвели, да хоть жили...
Нечего вам помянуть пред кончиною:
Звезды весенние вам не светили,
Песней не тешились вы соловьиною...

Начало 1860-х годов

Безмесячная ночь дышала негой кроткой.
Усталый я лежал на скошенной траве.
Мне снилась девушка с ленивою походкой,
С венком из васильков на юной голове.

И пела мне она: «Зачем так безответно
Вчера, безумец мой, ты следовал за мной?
Я не люблю тебя, хоть слушала приветно
Признанья и мольбы души твоей больной.

Но... но мне жаль тебя... Сквозь смех твой
в час прощанья
Я слезы слышала... Душа моя тепла,
И верь, что все мечты и все твои страданья
Из слушавшей толпы одна я поняла.

А ты, ты уж мечтал с волнением невежды,
Что я сама томлюсь, страдая и любя...
О, кинь твой детский бред, разбей твои надежды,
Я не хочу любить, я не люблю тебя!»

И ясный взор ее блеснул улыбкой кроткой,
И около меня по скошенной траве,
Смеясь, она прошла ленивою походкой
С венком из васильков на юной голове.

Проходят часы за часами
Несносной, враждебной толпой...
На помощь с тоской и слезами
Зову я твой образ родной!

Я всё, что в душе накипело,
Забуду,— но только взгляни
Доверчиво, ясно и смело,
Как прежде, в счастливые дни!

Твой образ глядит из тумана;
Увы! заслонен он другим —
Тем демоном лжи и обмана,
Мучителем старым моим!

Проходят часы за часами...
Тускнеет и гаснет твой взор,
Шипит и растет между нами
Обидный, безумный раздор...

Вот утра лучи шевельнулись...
Я в том же тупом забытьи...
Совсем от меня отвернулись
Потухшие очи твои.

Еще осенние туманы
Не скрыли рощи златотканой;
Еще и солнце иногда
На небе светит, и порою
Летают низко над землею
Унылых ласточек стада, —

Но листья желтыми коврами
Шумят уж грустно под ногами,
Сыреет пестрая земля;
Куда ни кинешь взор пытливый —
Встречает высохшие нивы
И обнаженные поля.

И долго ходишь в вечер длинный
Без цели в комнате пустынной…
Всё как-то пасмурно молчит —
Лишь бьется маятник докучный,
Да ветер свищет однозвучно,
Да дождь под окнами стучит.

14 августа 1855

(Из Овидия)

Пел богиню влюбленный певец, и тоской его голос
звучал...
Вняв той песне, богиня сошла, красотой лучезарной
сияя,
И к божественно юному телу певец в упоеньи припал,
Задыхаясь от счастья, лобзанием жгучим его покрывая.
Говорила богиня певцу: «Не томися, певец мой, тоской,
Я когда-нибудь снова сойду на твое одинокое ложе —
Оттого что ни в ком на Олимпе не встретить мне
страсти такой,
Оттого что безумные ласки твои красоты мне дороже».