Прибрежный холм — его надгробный храм: 
Простой, несокрушимый, строгий. 
Он спит, как жил: открытый всем ветрам 

1 

Когда ковчегом старинной веры 

Тщетно 
о нем создавать теоремы, 
Определять 

Язык любви из мягких звуков соткан: 
За нежным «эль» задумчивое «эм»; 
Он ласково качается, как лодка, 

Я вздрогнул: ночь? рассвет?. Нет, это зимний день 
Сочился в комнату — лишь треть дневного света. 
Казалось: каждый луч обрублен, точно пень, 

Предчувствую 
небывалые храмы, 
Полные мягко-лазурной мглой, 

Всё, что слышится в наших песнях, 
Смутным зовом беспокоя душу - 
Только отзвуки громовых гимнов, 

Лес не прошумит уже ни жалоб, ни хвалы: 
Штабелями сложены безрукие стволы. 

(ОТРЫВОК ИЗ ЮНОШЕСКОЙ ПОЭМЫ) 

… Но папоротник абажура 

Не знаю, живут ли дриады 
В лесах многоснежной России, 
Как в миртах и лаврах Эллады 

Странно поверить, трудно постичь: 
Нимб ли иконный у ней 
или бич? 

Темнеют пурпурные ложи: 
Плафоны с парящими музами 
Возносятся выше и строже 

Во всем, что ласково, 
что благосклонно - 
Твой, проницающий Землю, свет, 

Когда закончишь ты вот этот крошечный 
Отрезок вьющейся в мирах дороги, 
Не жди кромешной тьмы заокошечной: 

Сумрачные скалы Галилеи, 
Зноями обугленные впрах... 
По долинам — тонкие лилеи 

От зноя эпох надвигающихся 
Мне радостный ветер пахнул: 
Он был — как гонец задыхающийся, 

Над зыбью стольких лет незыблемо одна, 
Чьё имя я шептал на городских окраинах, 
Ты, юности моей священная луна 

Позади – горы, белый шёлк снега, 
А внизу – пажить и луг зелёный. 
Там, внизу, – селенье: 

Меж горьких трав в равнинах шелестел 
Горячий ветр пустынного Аккада, 
Крепя орало, тёмный пахарь пел, 

Мой город, мрачный, как власяница, 
Лежал на скудном краю пустыни, 
И ни одно дерево, ни одна птица