Николай Агнивцев
Русский поэт Серебряного века и драматург. Также известен как автор книг для детей.
Годы жизни:1888-1932

Стихи по типу

Стихи по длине

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

Однажды в Африке
Купался жираф в реке.
Там же
Купалась гиппопотамша.
Ясно,
Что она была прекрасна.
Не смотрите на меня так странно:
Хотя гиппопотамши красотой и не славятся,
Но она героиня романа
И должна быть красавицей.
При виде прекрасной гиппопотамши
Жесткое жирафино сердце
Стало мягче самой лучшей замши
И запело любовное скерцо!
Но она,
Гиппопотамова жена,
Ответила ясно и прямо,
Что она замужняя дама
И ради всякого (извините за выражение) сивого мерина
Мужу изменять не намерена.
А если, мол, ему не терпится… жениться,
То, по возможности, скорей
Пусть заведет себе жирафиху-девицу
И целуется с ней!
И будет путь жизни их ярок и светел,
А там, глядишь, и маленькие жирафики появились…
Жираф ничего не ответил,
Плюнул и вылез.

Подобно скатившейся с неба звезде,
Прекрасная Дама купалась в пруде…

Заметив у берега смятый корсаж,
Явился к пруду любознательный паж.

Увидя пажа от себя в двух шагах
Прекрасная Дама воскликнула: «Ах!»

Но паж ничего не ответствовал ей
И стал лицемерно кормить лебедей.

Подобным бестактным поступком пажа
Зарезана Дама была без ножа.

Так в этом пруде, всем повесам в укор,
Прекрасная Дама сидит до сих пор…

1921

Белой мертвой странной ночью,
Наклонившись над Невою,
Вспоминает о Минувшем
Странный город Петербург...

Посмотрите! Посмотрите!
У Цепного Моста кто-то
В старомодной пелерине
Неподвижно смотрит вдаль...

Господин в крылатке тихо
Про него шепнул другому:
«Николай Васильич Гоголь –
Сочинитель „Мертвых душ“...

У Сената, сдвинув брови,
Гнет сверкающую шпагу
Незнакомец в треуголке
С пистолетом при бедре...

Отчего так странно-бледен
Незнакомец в треуголке?
Отчего сжимает петля
Золоченый воротник?

Чу! К нему, гремя оружьем,
С двух сторон подходят двое!..
Подошли! – „Полковник Пестель,
Нас прислал к вам Государь!“

Белой мертвой странной ночью,
Наклонившись над Невою,
Вспоминает о Минувшем
Странный город Петербург...

Посмотрите! Посмотрите!
Вот задумался о чем-то
Незнакомец в альмавиве,
Опершись на парапет...

С Петропавловской твердыни
Бьют Петровские куранты,
Вызывая из могилы
Запоздавших мертвецов...

И тотчас же возле Арки –
Там, где Зимняя Канавка,–
Белый призрак белой дамы
Белым облаком сошел...

Зазвенели где-то шпоры...
И по мертвому граниту
К мертвой даме на свиданье
Мчится мертвый офицер...

»Германн!"– «Лиза!» И, тотчас же,
Оторвавшись от гранита,
Незнакомец в альмавиве
Смуглый профиль повернул!..

«Александр Сергеич, вы ли,
Вы ли это тот, чье имя
Я в своих стихах не смею
До конца произнести?.»

Белой мертвой странной ночью,
Наклонившись над Невою,
Вспоминает о Минувшем
Странный город Петербург...

1923

О, звени, старый вальс, о, звени же, звени
Про галантно-жеманные сцены,
Про былые, давно отзвеневшие дни,
Про былую любовь и измены.

С потемневших курантов упал тихий звон,
Ночь, колдуя, рассыпала чары…
И скользит в белом вальсе у белых колонн
Одинокая белая пара…

– О, вальс, звени –
про былые дни.

И бесшумно они по паркету скользят…
Но вглядитесь в лицо кавалера:
Как-то странны его и лицо, и наряд,
И лицо, и наряд, и манеры…

Но вглядитесь в неё: очень странна она,
Неподвижно упали ресницы,
Взор застыл… И она – слишком, слишком бледна,
Словно вышла на вальс из гробницы…

– О, вальс, звени –
про былые дни.

И белеют они в странном вальсе своем
Меж колонн в белом призрачном зале…
И, услышавши крик петуха за окном,
Вдруг растаяли в тихой печали.

О, звени, старый вальс сквозь назойливый гам
Наших дней обезличенно серых:
О надменных плечах белых пудреных дам,
О затянутых в шелк кавалерах:

– О, вальс, звени –
про былые дни.

1921

К дофину Франции, в печали,
Скользнув тайком, из-за угла,
Однажды дама под вуалью
На аудиенцию пришла.

И пред пажом склонила взоры:
«Молю, Дофина позови!
Скажи ему, я та, которой
Поклялся в вечной он любви!»

«Что вас так всех к Дофину тянет?
Прошу, присядьте в уголке.
Дофин устал. Дофин так занят.
Дофин – играет в бильбокэ.

К Дофину Франции в покои,
Примчав коня во весь опор,
С окровавленной головою
Ворвался бледный мушкетер:

»Эй, паж, беги скорей к Дофину.
Приходит Франции конец.
О, горе нам! Кинжалом в спину
Убит король – его отец!"

«Что вас так всех в Дофину тянет?
Прошу, присядьте в уголке.
Дофин устал. Дофин так занят.
Дофин – играет в бильбокэ.

К Дофину Франции, в финале,
Однажды через черный ход,
Хотя его не приглашали,
Пришел с дрекольями народ.

Весёлый паж не без причины
Протер глаза, потрогал нос,
И, возвратившись от Дофина,
С полупоклоном произнес:

»Что вас так всех в Дофину тянет?
Прошу, присядьте в уголке.
Дофин устал. Дофин так занят.
Дофин – играет в бильбокэ.

1921

Где-то давно, в неком цирке одном
Жили два клоуна, Бим и Бом.

Бим-Бом, Бим-Бом.

Как-то, увидев наездницу Кэтти,
В Кэтти влюбились два клоуна эти

Бим-Бом, Бим-Бом.

И очень долго в Петрарковском стиле
Томно бледнели и томно грустили

Бим-Бом, Бим-Бом.

И, наконец, влезши в красные фраки,
К Кэтти явились, мечтая о браке,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И, перед Кэтти представши, вначале
Сделали в воздухе сальто-мортале

Бим-Бом, Бим-Бом.

«Вы всех наездниц прекрасней на свете»,–
Молвили Кэтти два клоуна эти,

Бим-Бом, Бим-Бом.

«Верьте, сударыня, в целой конюшне
Всех лошадей мы вам будем послушней»–

Бим-Бом, Бим-Бом.

И в умиленьи, расстрогавшись очень,
Дали друг другу по паре пощечин

Бим-Бом, Бим-Бом.

Кэтти смеялась и долго, и шумно:
«Ола-ла! Браво! Вы так остроумны,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И удалились домой, как вначале,
Сделавши в воздухе сальто-мортале,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И поступили в любовном эксцессе
С горя в „Бюро похоронных процессий“

Бим-Бом, Бим-Бом.

1921

В моём изгнаньи бесконечном
Я видел все, чем мир дивит:
От башни Эйфеля — до вечных
Легендо-звонных пирамид!..

И вот «на ты» я с целый миром!
И, оглядевши все вокруг,
Пишу расплавленным Ампиром
На диске солнца: «Петербург».

В монастырской тихой келье,
Позабывши о веселье
(Но за это во сто крат
Возвеличен Иисусом),
Над священным папирусом
Наклонясь, сидел Аббат.

Брат Антонио – каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
49 еретичек и 106 еретиков.

Но черны, как в печке вьюшки,
Подмигнув хитро друг дружке
И хихикнув злобно вслух,
Два лукавых дьяволенка
Сымитировали тонко
Пару самых лучших мух.

И под носом у Аббата,
Между строчками трактата
Сели для греховных дел…
И на этом папирусе
Повели себя во вкусе
Ста Боккачъевых новелл.

И, охваченный мечтами,
Вспомнил вдруг о некой даме
Размечтавшийся Аббат…
И без всяких апелляций
В силу тех ассоциаций
Был низвергнут прямо в ад

Брат Антонио-каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
От погибельных привычек
49 еретичек и 106 еретиков.

1921

По горам, за шагом шаг,
Неизвестный шел ишак.

Шел он вверх, шел он вниз,
Через весь прошел Тавриз.

И вперед, как идиот,
Всё идет он да идёт.

И куда же он идёт?
И зачем же он идёт?

– А тебе какое дело?

1921

Букет от «Эйлерса»! Вы слышите мотив
Двух этих слов, увы, так отзвеневших скоро?
Букет от «Эйлерса», того, что супротив
Многоколонного Казанского собора!..

И помню я: еще совсем не так давно,
Ты помнишь, мой букет, как в белом, белом зале
На тумбочке резной у старого панно
Стоял ты в хрустале на Крюковом канале?

Сверкала на окне узоров льдистых вязь,
Звенел гул санного искрящегося бега,
И падал весело декабрьский снег кружась!
Букет от «Эйлерса» ведь не боялся снега!

Но в три дня над Невой столетье пронеслось!
Теперь не до цветов! И от всего букета,
Как срезанная прядь от дорогих волос,
Остался мне цветок засушенный вот этот!..

Букет от «Эйлерса» давно уже засох!..
И для меня теперь в рыдающем изгнаньи
В засушенном цветке дрожит последний вздох
Санкт-Петербургских дней, растаявших в тумане!

Букет от «Эйлерса»! Вы слышите мотив
Двух этих слов, увы, так отзвеневших скоро?
Букет от «Эйлерса», того, что супротив
Многоколонного Казанского собора!..

1923

– «Мой Бог, вот скука!.. Даже странно,
Какая серая судьба:
Все тот же завтрак у „Контана“,
Все тот же ужин у „Кюба“!..

И каждой ночью, час от часа,
В „Крестовском,“ в „Буффе“, у „Родэ“
Одни и те же ананасы,
Одн и те же декольте!..

В балете же тоска такая,
Что хоть святых вон выноси!..
Все та же Павлова 2-ая,
Et voila! Et voici!..

Цыгане воют, как гиены,
И пьют, как 32 быка!..
В Английском клубе – неизменно –
Тоска и бридж! Бридж и тоска!..

И, вообще, нелепо-странно
Жить в этом худшем из веков,
Когда, представьте, рестораны
Открыты лишь до трех часов!..

Едва-едва успел одеться,–
Уже, пожалте, спать пора!..
И некуда гусару дeться
Всего лишь в 5 часов утра!..

Гусар слезу крюшона вытер,
Одернул с сердцем рукава
И молвил вслух: – „Проклятый Питер!“
– „Шофер, на острова!“ ...

1923

Под сенью греческого флага,
Болтая с капитаном Костой,
Средь островов Архипелага
Мне вспомнился «Елагин остров!»

Тот самый сухопутный остров,
Куда без всяких виз французских,
Вас отвозил легко и просто
Любой извозчик Петербургский...

И в летний день, цветами пестрый,
И в индевеющие пурги –
Цвети, цвети, «Елагин остров»,
Цветок в петлице Петербурга!

1923

В день рождения принцессы
Сам король Гакон четвертый
Подарил ей после мессы
Четверть царства и два торта.

Королева-мать Эльвира,
Приподняв главу с подушки,
Подарила ей полмира
И горячие пампушки.

Брат Антонио, каноник,
Муж святой, смиренно-кроткий,
Подарил ей новый сонник
И гранатовые четки.

Два пажа, за неименьем
Денег, взялись за эфесы
И проткнулись во мгновенье
В честь прекрасных глаз принцессы.

Только паж Гильом, повеса,
Притаившийся под аркой,
В день рождения принцессы
Оказался, без-.подарка.

Но ему упреки втуне,
Он смеется, в ус не дуя,
Подарив ей накануне
Сорок тысяч поцелуев.

У нее – зеленый капор
И такие же глаза;
У нее на сердце – прапор,
На колечке – бирюза!
Ну и что же тут такого?.
Называется ж она
Марь-Иванна Иванова
И живет уж издавна –

В том домишке, что сутулится
На углу Введенской улицы,
Позади сгоревших бань,
Где под окнами – скамеечка,
А на окнах – канареечка
И – герань!

Я от зависти тоскую!
Боже правый, помоги:
Ах, какие поцелуи!
Ах, какие пироги!..
Мы одно лишь тут заметим,
Что, по совести сказать,
Вместе с прапором-то этим
Хорошо бы побывать –

В том домишке, что сутулится
На углу Введенской улицы,
Позади сгоревших бань,
Где под окнами – скамеечка,
А на окнах – канареечка
И – герань!

1923

В моем изгнаньи бесконечном
Я видел все, чем мир дивит:
От башни Эйфеля до вечных
Легендо-звонких пирамид!
И вот «на ты» я с целый миром!
И, оглядевши все вокруг,
Пищу расплавленным ампиром
На диске солнца «Петербург».

К монне Фиаметте
Стукнул на рассвете
Граф Ренэ Камбон.
И хоть Фиаметта
Ие была одета,
Все ж был принят он
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос.

Ах, мой друг, ответьте,
Что прекрасней в свете
Неодетых дам?
Граф был не дурак же,
Думал точно так же!
И вее стихло там
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под.гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет,’млея,
Мраморный Эрос.

В позе очень стильной
Задремал жантильный
Граф Ренэ Камбон…
Тут — я буду точен —
Ровно двух пощечин
Вдруг раздался звон
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос.

И, открывши веки,
Граф Ренэ навеки
Удалился вспять…
Посудите сами,
Черт возьми, при даме
Разве можно спать
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос?!

Это случилось в Севилье,
Там, где любовь в изобилье,
С донной Эльвирой д’Амор
Ди Сальвадор!
Шли по ночам целоваться
Юношей ровно двенадцать
K донне Эльвире д’Aмор
Ди Cальвадор!
И возжелав с ней контакта,
Прибыл тринадцатвй как-то
К донне Эльвире д’Амор
Ди Сальвадор!
Но был отвергнут навеки
Этот тринадцатый некий
Донной Эльвирой д’Амор
Ди Сальвадор!
Ибо одно достоверно:
Очень была суеверна
Донна Эльвира д’Амор
Ди Сальвадор !

Вот раскрытое окошко!..
И задумчиво сидит
В том окошке рядом с кошкой
Госпожа Агнесса Шмидт.
Где-то мерно бьет «12»...
И, взглянувши на чулки,
Стала тихо раздеваться
Госпожа Агнесса… И –

Ах, Агнессочка, Агнессочка!..
Опустилась занавесочка!..

Через миг довольно резко,
Совершенно невзначай,
Вдруг поднялась занавеска!..

– Ай, Агнесса! Ай-яй-яй!..

Рядом с ней, в любви неистов,
В совершенном забытьи
Господин судебный пристав
Страстно шепчет что-то… И –

Ах, Агнессочка, Агнессочка!..
Опустилась занавесочка!

Через миг, ужасно резко,
Чьей-то гневною рукой
Вновь поднялась занавеска!

– Ой, Агнесса! Ой-ой-ой!..

Ах, как грустно! Ах, как жалко
Неудачников в любви!
Муж Агнессы с толстой палкой
К ним подходит быстро… И –

Ах, Агнессочка, Агнессочка...
Опустилась занавесочка!..

1923

Ужель в скитаниях по миpy
Вас не пронзит ни разу, вдруг,
Молниеносною рапирой –
Стальное слово «Петербург»?

Ужели Пушкин, Достоевский,
Дворцов застывший плац-парад,
Нева, Мильонная и Невский
Вам ничего не говорят?

А трон Российской Клеопатры
В своем саду?. И супротив
«Александринскаго театра»
Непоколебленный массив?

Ужель неведомы вам даже:
Фасад Казанских колоннад?
Кариатиды Эрмитажа?
Взлетевший Петр, и «Летний Сад»?

Ужели вы не проезжали,
В немного странной вышине,
На старомодном «Империале»
По «Петербургской стороне»?

Ужель, из рюмок тонно-узких
Цедя зеленый Пипермент,
К ногам красавиц петербургских
Вы не бросали комплимент?

А непреклонно-раздраженный
Заводов Выборгских гудок?
А белый ужин у «Донона»?
А «Доминикский» пирожок?

А разноцветные цыгане
На «Черной речке», за мостом,
Когда в предутреннем тумане
Все кувыркается вверх дном;

Когда моторов вереница
Летит, дрожа, на «Острова»,
Когда так сладостно кружится
От Редерера голова!..

Ужели вас рукою страстной
Не молодил на сотню лет,
На первомайской сходке – красный
Бурлящий Университет?

Ужель мечтательная Шура
Не оставляла у окна
Вам краткий адрес для амура:
«В. О. 7 л. д. 20-а?»

Ужели вы не любовались
На Сфинксов фивскую чету?
Ужели вы не целовались
На «Поцелуевом мосту»?

Ужели белой ночью в мае
Вы не бродили у Невы?
Я ничего не понимаю!
Мой Боже, как несчастны вы!..

1923

Жил-был на свете воробей,
Московский воробьишка...
Не то, чтоб очень дуралей,
А так себе, не слишком.

Он скромен был по мере сил,
За темпами не гнался,
И у извозчичьих кобыл
Всю жизнь он столовался.

И снеди этой вот своей
Не проморгал ни разу,
И за хвостами лошадей
Следил он в оба глаза!

Хвостатый встретивши сигнал,
Он вмиг без передышки
За обе щеки уплетал
Кобылкины излишки.

Такое кушанье, оно
Не всякому подспорье.
И возразить бы можно, но
О вкусах мы не спорим.

Но вот в Москве с недавних пор,
Индустриально пылок,
Победоносный автодор
Стал притеснять кобылок!

Индустриальною порой
Кобылкам передышка!
И от превратности такой
Надулся воробьишка.

И удивленный, как никто,
Он понял, хвост понуря,
Что у кобылок и авто
Есть разница в структуре.

«Благодарю, не ожидал!
Мне кто-то гадит, ясно!»
И воробьеныш возроптал,
Нахохлившись ужасно.

«Эх, доля птичья ты моя!
Жить прямо же нет мочи!
И и д у с т р и а л и з а ц и я -
Не нравится мне очень!»

И облетевши всю Москву,
Он с мрачностью во взгляде
Сидит часами тщетно у
Автомобиля сзади...

Мораль едва ли здесь нужна,
Но если все же нужно,
Друзья, извольте, вот она,
Ясна и прямодушна.

Немало все ж, в конце концов,
Осталось к их обиде
В Москве таких же воробьев,
Но в человечьем виде...

Мы строим домны, города,
А он брюзжит в окошко:
– Магнитострой, конечно, да!
Ну, а почем картошка?

1928