В. Герасимову 

Боярышник, захлестнувший металлическую ограду. 
Бесконечность, велосипедной восьмеркой принюхивающаяся к коридору. 
Воздух принадлежит летательному аппарату, 
и легким здесь делать нечего, даже откинув штору. 
О, за образчик взявший для штукатурки лунный 
кратер, но каждой трещиной о грозовом разряде 
напоминавший флигель! отстраняемый рыжей дюной 
от кружевной комбинации бледной балтийской глади. 
Тем и пленяла сердце — и душу! — окаменелость 
Амфитриты, тритонов, вывихнутых неловко 
тел, что у них впереди ничего не имелось, 
что фронтон и была их последняя остановка. 
Вот откудова брались жанны, ядвиги, ляли, 
павлы, тезки, евгении, лентяи и чистоплюи; 
вот заглядевшись в чье зеркало, потом они подставляли 
грудь под несчастья, как щеку под поцелуи. 
Многие — собственно, все! — в этом, по крайней мере, 
мире стоят любви, как это уже проверил, 
не прекращая вращаться ни в стратосфере, 
ни тем паче в искусственном вакууме, пропеллер. 
Поцеловать бы их в правду затяжным, как прыжок с парашютом, душным 
мокрым французским способом! Или — сменив кокарду 
на звезду в головах — ограничить себя воздушным, 
чтоб воскреснуть, к губам прижимая, точно десантник, карту.