Среди бела дня начинает стремглав смеркаться, и 
кучевое пальто норовит обернуться шубой 
с неземного плеча. Под напором дождя акация 
становится слишком шумной. 
Не иголка, не нитка, но нечто бесспорно швейное, 
фирмы Зингер почти с примесью ржавой лейки, 
слышится в этом стрекоте; и герань обнажает шейные 
позвонки белошвейки. 

Как семейно шуршанье дождя! как хорошо заштопаны 
им прорехи в пейзаже изношенном, будь то выпас 
или междудеревье, околица, лужа — чтоб они 
зренью не дали выпасть 
из пространства. Дождь! двигатель близорукости, 
летописец вне кельи, жадный до пищи постной, 
испещряющий суглинок, точно перо без рукописи, 
клинописью и оспой. 

Повернуться спиной к окну и увидеть шинель с погонами 
на коричневой вешалке, чернобурку на спинке кресла, 
бахрому желтой скатерти, что, совладав с законами 
тяготенья, воскресла 
и накрыла обеденный стол, за которым втроем за ужином 
мы сидим поздно вечером, и ты говоришь сонливым, 
совершенно моим, но дальностью лет приглушенным 
голосом: «Ну и ливень». 

1988