Юнна Мориц

Русская поэтесса и переводчица, сценарист.
Годы жизни: 1937 -

Стихи по типу

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Все стихи списком

Изменился климат, вымерли подчистую
мамонты, динозавры — и что?. А то,
что, сидя на рельсах задницей и протестуя,
вы прогрессу мешаете, граждане, как никто.
Изменился климат, вымерли птеродактили
по закону природы, не громя никакой режим,
никому не хамя: «Катитесь к такой-то матери,
а мы на рельсах пока полежим».
Нехорошее дело — умственная отсталость,
в стране изменился климат, надо же понимать,
что вымерли динозавры и мамонтов не осталось,
зато с каким уважением будут их вспоминать.
Климат когда меняется, лучше быть насекомым,
также вполне прекрасно всем превратиться в змей,
не хулиганьте, граждане, дайте пройти вагонам,
ведите себя, как мамонты,- будет и вам музей!..

А если тело ленится пахать
И, как младенец сытый, бьет баклуши,-
Душе придется с голоду сдыхать,
Отбросы жрать, другие грабить души.
Вот почему я не хожу в ряды,
Где барствует высокое паренье,
Осанка для заоблачной езды,
Ухоженное ленью оперенье.
Ведь если тело ленится пахать
И, как младенец сытый, бьет баклуши,-
Душе придется с голоду сдыхать,
Отбросы жрать, другие грабить души.
Вот почему я не сижу в кругу,
Где пустозвонство барствует в обнимку
С отвагой лживой, наводя тоску
Своей готовностью нырнуть в любую дымку.
Ведь если тело ленится пахать
И, как младенец сытый, бьет баклуши,-
Душе придется с голоду сдыхать,
Отбросы жрать, другие грабить души.
Вот почему я не лечу на свет,
Пылающий в очах нечистой силы,
С ума сводящей свистом праздных лет,
Ленивой, праздной пряностью могилы.
Ведь если тело ленится пахать
И, как младенец сытый, бьет баклуши,-
Душе придется с голоду сдыхать,
Отбросы жрать, другие грабить души.
До встречи! В тех прозрачных облаках,
Где в валенках летают и в галошах,
Зимой — в пальто, а летом — в пиджаках,
Травой и незабудками заросших.
До встречи! На ветвях среди небес,
Где, выхолостив память как подстрочник,
Мы все узнаем настоящий вес
Того, что нам сгибало позвоночник
И было телом — вьючным, ломовым,

В огне горящим, тонущим, дрожащим,
Рожающим, сияющим, живым,
Рабом души, собой не дорожащим!
Ведь если тело ленится пахать
И, как младенец сытый, бьет баклуши,-
Душе придется с голоду сдыхать,
Отбросы жрать, другие грабить души.

А я, с каменами гуляя чаще многих,
не удивляюсь, что у них извечно в носке
одни и те же платья и прически,
божественно простые, как листва,
не знающая моды и фасона,
как свет, в листве скользящий невесомо...
И не способны эти божества
нуждаться вовсе в новизне наряда
и стрижки, за собой следить как надо
для взятья там чего-нибудь еще -
зачем? — всего достаточно каменам,
они в сандалиях, они в обыкновенном,
они над бездной подставляют мне плечо.

Славно жить в Гиперборее,
Где родился Аполлон,
Там в лесу гуляют феи,
Дует ветер аквилон.

Спит на шее у коровы
Колокольчик тишины,
Нити мыслей так суровы,
Так незримы и нежны.

Толстоногую пастушку
Уложил в траву Сатир.
Как ребенок погремушку,
Он за грудь ее схватил.

А в груди гремит осколок
Темно-красного стекла.
А вблизи дымит поселок,
Ест теленка из котла.

Земляничная рассада
У Сатира в бороде,
И в глазах не видно взгляда,
Он - никто, и он - нигде.

Он извилистой рукою
Раздвигает юбок стружки,
Пустотою плутовскою
Развлекая плоть пастушки.

А она пылает чудно
Телом, выполненным складно.
Все творится обоюдно,-
То им жарко, то прохладно.

А корова золотая
Разрывает паутину,
Колокольчиком болтая,
Чтоб озвучить всю картину.

Он приехал из Херсона,
Из зелено-голубого!
Прыгнул в кузов из вагона,
Из зелено-голубого!
Зазвенел на перекрёстке,
Жёлтом, красном и зелёном.
Машет мальчику в матроске
Бодрым хвостиком зелёным,
И со звоном в голове
Мчит арбузик по Москве!

А любители арбузов-
Все, включая карапузов!-
Догоняют этот кузов,
Чтобы лучший из арбузов Целовать, и обнимать,
И за хвостик поднимать!

Всех арбузов он красней,
Потому что из Херсона!
Всех арбузов он вкусней,
Потому что из Херсона!
Он особенно звенит,
Потому что из Херсона!
Он ужасно знаменит,
Потому что из Херсона,
Из зелено-голубого,
Из херсонского вагона,
Из зелено-голубого,
В день ненастный,
Даже грустный,
Прискакал не принц в карете,
А прекрасный,
Самый вкусный
Из арбузиков на свете!

Нынче слякотно и зябко.
Свет зажжёшь — ещё темней.
И дрожит воронья лапка
На ветру осенних дней.
Я любовь припоминаю
Через три десятка лет…
Я теперь не променяю
На неё осенний свет.
А тогда бы всё на свете
Отдала бы, не скупясь,
Чтобы вилкой в винегрете
Ковыряться с ней сейчас.
Но не вышел, слава богу,
Этот сложный трафарет!
Проще, проще мне намного
Плавать в дыме сигарет
И, притворства паутину
Отстраняя от лица,
Одиночества картину
Довести до образца.
Никакую паутину
Исступлённо не плести —
Одиночества картину
До шедевра довести!

Когда за ручку мать меня вела,
на красоту ее оглядывалась улица.
Когда за ручку вел меня отец,
всегда он музыку насвистывал чудесную.
Теперь их тайна смерти обняла.
И бабочка, влетевшая ко мне
в такой холодный, снегопадный день,
она — от них, с любовью и надеждой,
с распахнутыми крыльями картины,
где сам Господь водил рукой ребенка.

Балет — искусство поз,
поэзия — иное...
На улице — мороз,
и мой сурок со мною.
В Европе расцвела
магнолия и пахнет,
в России — снег и мгла,
и колокол распахнут.
Копаясь, как в добре,
в помойном баке с пищей,
лохматый том Рабле
выуживает нищий
и, подмигнув — кому? -
находку из помойки
кладет себе в суму,
где много птицы-тройки.
Багаж его дорос
до знанья тех предметов,
что ставят под вопрос
всю Фабрику Ответов,
а Фабрика поет
и пляшет под фанеру,
и дуракам дает
поцеловать химеру!..

Из-под горки катится
Голубое платьице,
На боку зеленый бант,
Тебя любит капитан,
Капитан молоденький,
Звать его Володенькой.
(Считалка)

Надо мной склоняется
Доктор корабельный,
Он всегда слоняется
С песней колыбельной.
Как приятно мажутся
Комья мази пестрой!
… Я болею, кажется,
Ветряною оспой.
Детство прямо на ухо
Мне хохочет бешено,
Все скрестилось наглухо -
Правда с бредом смешана.
Мы в полярном, северном,
Ледовитом месиве.
В полушубке сереньком
Я хожу три месяца.
Капитан молоденький,
Звать его Володенькой.
И совсем не катится
Голубое платьице,
А на коврик яблоко
За обедом катится,
Да рука — несчастная,
Словно деревянная,
В ней трепещет рыбою
Ложка оловянная.
Капитану нравятся
Смуглые блондинки.
Мне в кают-компании
Хорошо — ни льдинки!
Здесь порог сияющий,
С медною полоской.

… Я болею, кажется,
Ветряною оспой.
И над ухом детство
Все хохочет бешено,
А в считалке пламенно
Правда с бредом смешана.
И хотя не катится
Голубое платьице,-
Капитан молоденький,
Звать его Володенькой.
Он всегда при розовых,
При мещанских запонках,
Он болтает глупости
Об актрисах западных,
И романы пошлые
Он глотает-нравится!
Капитан молоденький,
Влюбится — исправится,
Он не купит в Мурманске
Ту одежду пеструю.
… Я болею, кажется,
Ветряною оспою.
Я на койку падаю,
Жарко сплю, и катится
Вдоль по сну глубокому
Голубое платьице,
Голубое платьице,
Голубые запахи,
А когда присмотришься -
Розовые запонки,
Круглые, огромные,
Отблеск портупейный!
… Надо мной склоняется
Доктор корабельный,
Наподобье снега
Что-то в чашку сыпет.
Отпылала оспа -
Ни пятна, ни сыпи!
Мы идем к зимовью
Где-то в море Карском.
Губы мои пахнут
Выпитым лекарством.

Пришёл на каток
Николай с шоколадкой
И съесть пожелал
Шоколадку украдкой.
Зажал Николай
Шоколадку в кулак
И сделал открытие:
«Я-не дурак!»

Свою шоколадку
Держа в кулаке,
Он всех обгонял
В этот день на катке!
Он слышал, как сзади
Летели друзья, —
Мечтал оглянуться,
Но было нельзя!
Нельзя с шоколадкой
Ему расставаться!
И мчался вперёд,
Не желая сдаваться!

Дышал Николай,
Словно тигр уссурийский,
Держал Николай
Марафон олимпийский!
Каток под серебряной пылью
Дрожал,
А он шоколадку с ванилью
Зажал!

Не мог Николай
Укусить шоколадку,
Он мчался
И ел её только вприглядку!
И мимо друзей,
Словно двигатель шумный,
Пуская пары,
Пролетал, как безумный!

Пылал Николай,
Словно русская печка,
Но он перегрелся —
И вышла осечка:
В руке шоколадка
Кипит, как в кастрюльке,
И льются в рукав
Шоколадные струйки…

И мимо друзей
Николай ненаглядный
Пыхтит,
Тарахтит,
Словно пупс шоколадный!

Ванильный,
Ореховый,
Сладкий
И липкий,
Он бешено мчится
С глупейшей улыбкой —
Легко ли
Такой шоколадке огромной
В тени оставаться
И выглядеть скромной?

Ревёт Николай
На катке ледяном —
Везут Николая
В большой гастроном!
Завязана розовой лентой
Коробка —
Не трюфельный торт,
Не конфеты «Коровка»!

Шофёр восхищён:
— Ах, какой Шоколай!
— Какой Шоколай? —
Возмущён Николай!
— Ты был Николаем, —
Шофёр говорит, —
А стал Шоколаем, —
Шофёр говорит. —
И мы, дорогой,
Любоваться желаем
Огромным таким
И живым Шоколаем!

Стоит Шоколай
На витрине нарядной,
И всем говорит
Его вид шоколадный:
Прекрасно
Ходить на каток с шоколадкой!
Опасно
Съедать шоколадку украдкой!
Быть жадным — ужасно!
Не надо, не надо,
А то превратишься в кусок
Шоколада!

Леону Тоому

Как я - горбонос, длинноглаз -
Пришел голубой водолаз
Из моря, из горького неба.
И я угадала: родной!
Мы оба - из бездны одной,
Там ловят форель по одной
И всех - на приманку из хлеба.

У груды атласных досок
Мы рядом легли на песок,
И тень откидная косила.
Финляндия слева была.
И низко над нами плыла
Бессмертия чистая сила.

Один можжевеловый куст
Расцвел. Я услышала хруст.
Я только подумала: с неба?
И вдруг увидала сама,
Как мама сходила с холма,
Холодная, словно из снега.

Я буду еще умирать,
Простынку в комок собирать,
Навеки себя покидая.
Угла не имела, котла,
Здоровья, такого тепла
Блаженного - не от огня.
Но мама какая была у меня!
Красивая и молодая!

Обняла ромашка
Белую ромашку,
И стоят в обнимку —
Сердце нараспашку!

Летние подружки,
Белые ромашки,
Вам лесные феи
Выткали рубашки —

Не страшна им буря,
Пыльная завьюжка,
Не нужна им стирка,
Глажка да утюжка.

Вот примчался ветер,
Пыль вздохнула тяжко,
Но осталась белой
Ромашкина рубашка.

Вот пролился дождик,
Стала мокрой пташка,
Но сухой осталась
Ромашкина рубашка.

И опять ромашка
Обняла ромашку,
И стоят в обнимку —
Сердце нараспашку!

Вкусно пить из кружки,
Вкусно пить из чашки,
На которых нежно
Обнялись ромашки!

Памяти Георгия Леонидзе

В ту ночь взошло двенадцать лун
Над ослепительной Бетани,
И раздавалось пенье струн,
И ветра слышалось топтанье.

Горы немыслимый излом
Напоминал ограды ада,
Когда сидели за столом
Лицом в окно. Текла прохлада

С небес на ветви и с ветвей
На скулы, волосы и плечи,
Питая нежностью своей
И бег кровей, и рокот речи.

Шарманка завелась в саду,
В старинном каменном предместье.
Когда еще сюда приду
И что найду на этом месте?

Чудесна бытности длина,
Блаженна тяжкая корзина.
А над Бетани ночь темна,
Как рот поющего грузина.

Так в шестьдесят втором году
Виднелся мир однажды летом.
Когда еще сюда приду?
И что найду на месте этом?

У окна сидел кассир,
Я кассира попросил:

— Дайте мне билет на дачу
И, пожалуйста, на сдачу
Разрешите провезти
Двух верблюдов с верблюжонком,
Двух медведей с медвежонком
И слонёнка лет пяти.

Будут жить со мной в избушке,
Спать со мной на раскладушке,
Умываться из кадушки,
Поправляться и расти
Два верблюда с верблюжонком,
Два медведя с медвежонком
И слонёнок лет пяти.

Мимо кучи муравьиной,
С банкой, с миской и корзиной,
Босиком, в одних трусах,
На раздутых парусах
Мчаться будут за малиной
И орешину трясти
Два верблюда с верблюжонком,
Два медведя с медвежонком
И слонёнок лет пяти.

Эти милые зверюшки,
Хоть внутри — сплошные стружки,
Будут жалобно вздыхать,
Будут плакать втихомолку,
Если брошу их на полку
И уеду отдыхать.

Тут кассир нажал на кнопку,
Проколол билетов стопку
И сказал На весь вокзал:

— Поезд семь, вагон четыре!
Грустно жить в пустой квартире
Даже маленькой зверюшке,
Из которой лезут стружки.
Разрешаю провезти
Двух верблюдов с верблюжонком,
Двух медведей с медвежонком
И слонёнка лет пяти!