1 

Какая радость, что меня 
опять услали в эти дали. 
Мои костры хотят огня. 
Леса — таинственнее стали. 
Кружись метелью, голова, 
покройтесь иглами, ручищи! 
Мои смолистые слова 
да будут яростней и чище! 
Вспотею — лягу на ледник. 
Замерзну — выстрою палаты. 
Я не родился, я — возник, 
как возникают снегопады, 
пожары, ветры и грома... 
С железной приесью ума. 

2 

Если я отсюда не вернусь 
(между нами, только — между нами), 
ты смени отчаянье на грусть... 
А когда печаль заменишь — снами, 
я хочу являться молодым, 
сильным, бородатым и поющим, 
с незнакомым голосом густым, 
на далеком севере живущим. 
Словно я в реке и не тонул, 
не летел, распластанный в ущелье. 
Просто я прилег и отдохнул, 
как бывало некогда с похммелья. 
Вот я встал… В переплетенье льдин, 
в северном сиянии… Один. 

3 

Прощай, товарищ по берлоге, 
словно стеклянный месяц май. 
Трещат ледовые дороги, 
звенит погода, как трамвай. 
Скотина милая, олени 
неутомимо держат путь. 
У просыпающейся Лены, 
позеленев, набухла грудь. 
И остается сесть на камень 
и ликовать… И пустяки, 
что время тонкими ногами 
уходит с нами вдоль реки, 
сквозь пряди первого тумана, 
как Лена, в бездну океана. 

4 

Заводная метель. 
Полустанок. 
Два огня — на незримом столбе. 
Прикасаюсь устало стаканом 
к замусоленной ветром губе. 
Пахнет стрелочник свежею стружкой, 
как телега, скрипит его речь. 
И пыхтит, сотрясаю избушку, 
богатырская русская печь. 
А наутро 
взъерошенной птицей 
улетал я в иные края. 
Ты не будешь мне, стрелочник, 
сниться, 
мне приснится — дорога моя. 
Оттого-то и манит дорога, 
что она — заменяет мне бога. 

5 

Ковыряюсь пальцами в горе, 
собираю камушки в мешочек... 
Дорогая ткань на сентябре 
нашим парням головы морочит. 
Парни все повыгорели сплошь, 
белогривы парни, желтоносы. 
А один особенно хорош -- 
задает наивные вопросы: 
почему я песен не пою, 
почему я писем не читаю? 
Я стою у жизни на краю, 
на скале, как будто улетаю. 
И ни слова пареньку, ни звука. 
Кто же в душу ломится без стука? 

6 

Я вижу Пушкина в постели. 
Он умирает. Он один. 
А там, на улице, в метели 
с коня слезает гсподин. 
Он смотрит в пушкинские окна 
с печалью медною в глазах... 
Уходишь, Пушкин? Или — прогнан? 
И меркнет иней на усах 
у господина в треуголке. 
Он вновь садится на коня... 
И умер Пушкин. И на полке 
оставил сердце для меня. 
А у Петра, с тех пор и вечно, 
во взгляде нечто человечье. 

7. Памяти Хемингуэя 

Была у Эрнеста яхта, 
на ней он догонял ветры. 
Сам заступал на вахту, 
сам обнимал планету. 
Рыбу ловил и зверя, 
море любил и сушу. 
только земле и верил, 
только ее и слушал. 
Плечистый был, не плешивый, 
мудрый, еще не старый. 
Был он седой вершиной 
спящей Килиманджаро. 
Копошился внизу народ. 
И все-таки… Из ружья в рот. 

8 

Последний раз заезжий пианист 
в древесно клубе треплет пианино. 
Сегодня Лист лавиной сверху вниз 
на наши души падал, как на спины. 
Трещал мороз у входы в этот клуб, 
стонали крепко сбитые скамейки. 
И, как труба, огромный лесоруб 
дымил, раздвинув створы телогрейки. 
А пианист, вертляв и волосат, 
летел и плавал лебедем прелестным. 
Хочу домой… В морозный Летний сад, 
где старики, которым все известно... 
Стою, обняв колонное бревно, 
смотрю, как в бездну, в мерзлое окно. 

9 

Продлите мне командировку 
из ничего — на этот свет. 
Я встретил блжию коровку. 
Я натолкнулся на рассвет. 
Потом открыл на ветке птицу. 
Извлек наружу молоко... 
А разум все еще стремится 
куда-то дальше, далеко, 
уже туда — к вершине — к людям... 
Повремените час, другой, 
я знаю, там людей не будет, 
там отрезвляющий покой. 
Ну вот и все… Теперь мне ясно: 
Земля — воистину прекрасна! 

10 

А когда я устану ходит по земле, 
разведу я в пути костерок. 
На бревне или пне, как на званом столе, 
разложу я священную пищу дорог. 
В самом центре --сухарик, подарок полей, 
белый камушек сахара — ближе к душе. 
А у самой души, чтобы стала теплей, 
долгожданный чаек закипает уже. 
А затем, накормив занятых комаров, 
запалю я цигарку зловредной махры. 
А потом, если я богатырски здоров, 
я очнусь через день от палящей жары. 
На горе под рубаху скользнет ветерок... 
Продолжается путь. Продлевается срок. 

11 

Хороших песен очень мало. 
Они, как правило, грустят... 
Душа, похоже, задремала, 
вот-вот и звезды заблестят. 
Вершины гор почти незримы. 
Ночной театр. Тишина. 
Вот вышла песня о любимой 
и засветилась, как луна. 
Потом, когда исчезли горы, 
явилась песня о войне: 
песком несчитанное горе 
там у нее лежит на дне. 
И кто-то с песенкой веселой 
вдруг застеснялся, точно голый. 

12 

Только проекты. 
И только воздушные замки. 
Каждой весной 
зарастает надеждою сад. 
Разве пристойно поэту 
сонетами шамкать 
в ржавые, злые свои 
шестьдесят? 
Надо сейчас! 
До звонка, до отъезда 
выпить все соки, 
все мысли земли. 
Только красивым и сильным 
в поэзии место. 
Только грячие грели холодных 
и жгли! 
Режу, калечу себя, 
истязаю 
и уступаю другим... 
Исчезаю.  

1966