Однажды я тоже зимою приплыл сюда 
из Египта, считая, что буду встречен 
на запруженной набережной женой в меховом манто 
и в шляпке с вуалью. Однако встречать меня 
пришла не она, а две старенькие болонки 
с золотыми зубами. Хозяин-американец 
объяснял мне потом, что если его ограбят, 
болонки позволят ему свести 
на первое время концы с концами. 
Я поддакивал и смеялся. 

Набережная выглядела бесконечной 
и безлюдной. Зимний, потусторонний 
свет превращал дворцы в фарфоровую посуду 
и население — в тех, кто к ней 
не решается прикоснуться. 
Ни о какой вуали, ни о каком манто 
речи не было. Единственною прозрачной 
вещью был воздух и розовая, кружевная 
занавеска в гостинице «Мелеагр и Аталанта», 
где уже тогда, одиннадцать лет назад, 
я мог, казалось бы, догадаться, 
что будущее, увы, уже 
настало. Когда человек один, 
он в будущем, ибо оно способно 
обойтись, в свою очередь, без сверхзвуковых вещей, 
обтекаемой формы, свергнутого тирана, 
рухнувшей статуи. Когда человек несчастен, 
он в будущем. 
Теперь я не становлюсь 
больше в гостиничном номере на четвереньки, 
имитируя мебель и защищаясь от 
собственных максим. Теперь умереть от горя, 
боюсь, означало бы умереть 
с опозданьем; а опаздывающих не любят 
именно в будущем. 
Набережная кишит 
подростками, болтающими по-арабски. 
Вуаль разрослась в паутину слухов, 
перешедших впоследствии в сеть морщин, 
и болонок давно поглотил их собачий Аушвиц. 
Не видать и хозяина. Похоже, что уцелели 
только я и вода: поскольку и у нее 
нет прошлого. 

1988 

* Датировано по переводу в SF.