Эта жизнь была не мед, но восхищала иногда: 
выдавала крупный куш при мелких шансах... 
О, какая вдруг вспорхнет из-под корунда ерунда, 
вроде скрипок, замирающих в нюансах. 
Генеральша в тридцать лет: повелевающая стать, 
очи серые уставшей Ярославны... 
Ах, вернуть бы этот бред! Да этих верст не наверстать — 
до Коломны, то ли вроде до Купавны. 

Был у Лещенко Петра какой-то ключик золотой, 
открывающий неведомые дверцы. 
На коврах настенных фото: берег, солнцем залитой, 
иноходцы, инородцы, иноверцы. 
Оттого ль, что надоел казенный юг, казенный муж, 
иль у золота любви своя обманка, 
но в таком слиянье тел нелепо спрашивать у душ, 
кто мы с ней и кем мы станем спозаранка. 

И сплетались, и сплетались пошлый слог и дивный ритм 
под корундовым сучком в башке мембраны! 
Каждый жест мой непреклонен, каждый твой — неповторим: 
мы друг другу и рабы, но и тираны... 

Эту шустренькую муть, неукротимый шлягерок, 
да неужто услыхав, пожмем плечами? 
Этот долгий страшный путь вдоль обнаженных светлых ног, 
и — ни мудрости в обоих, ни печали. 

1956