Очнулась река, всю проспавшая зиму без просыпу. 
И лед притонувший похож на гнилой поролон. 
Какой-то вороний пророк по воде — аки посуху. 
Похоже, что чуда взыскует и вера ворон. 
Они барражируют в светлом и медленном воздухе. 
Весенняя твердь раздвигает кирпичный проем. 
И все это небо висит лишь на бронзовом гвоздике, 
чья шляпка сейчас засветилась над монастырем. 
Наверно, люблю. А не то бы навряд ли бездельничал. 
Быть может, любим, а иначе зачем так открыт 
я этим однажды предавшим прудам Новодевичьим, 
где, стоя с сухими глазами, я плакал навзрыд. 

Теперь вот не плачу — глаза же влажны. Отчего б это? 
Небось оттого, что рассказы про возраст — вранье: 
бесстрастная юность не лучше бесстрашного опыта. 
А юность, ей-богу, бесстрастна — взгляни на нее: 

как точно считает и как заседанья свиданиям 
уверенно предпочитает. Но это пройдет. 
Цель жизни — прийти к одиноким весенним скитаниям, 
когда под мостом не вода, но уже и не лед. 

Уж если мы что получаем, то, право же, — вскорости. 
Всей жизни — на миг. Где уж тут позабыть о былом. 
И нет ничего, что бы стоило мартовской новости 
об ангелах, стаей вернувшихся с первым теплом. 

1960