Голубое с палевыми облаками небо русских икон… 
Это – там, на Урале или на Каме. Ухает геликон. 
И хоронит допившегося соседа преданная родня. 
И с распятым Богом идет беседа, первая у меня. 

Бог считает, что мертвый сосед – в порядке, 
принят в небесный сад, 
чуть похожий на Верочкин, у колодца, где антоновские висят. 
Он предъявит свою хромоту как примету райскому вратарю… 
Ну, а я считаю, что Бога нету. Но с кем же я говорю? 

Там цыпленка – на суп. Тут подсвинка – на сало. 
Серый задрал коня. 
Как теперь бы сказали, ты, смерть, достала, ты достала меня! 
Я боюсь за родных. И за все живое… Господи, чья мы сыть? 
А вокруг – только пение хоровое, с кем же мне говорить? 

В нашей Третьей школе все знают точно: Бога придумал грек, 
потому что жилище было непрочно в мире, где град и снег. 
Но хотя у нас снега гораздо больше, трудно здесь небесам. 
Так что, с кем я сейчас беседую, Боже, я не знаю и сам… 

Похоронный оркестр ушел к погосту. Это недалеко. 
Татарчонок в ватнике не по росту козье пьет молоко. 
А козу эту в марте от волчьей стаи спас неизвестно кто – 
на Тебя все старухи грешат: отстали, темные… Но зато, 

но зато, когда проносили соседа мимо ее крыльца, 
о, как бабка, зимой схоронившая деда, встала, глотнув сырца, 
поминальным блином не заев напитка, 
глядя в открытый гроб, 
не спеша, как стежки по канве, не прытко, 
крест положив на лоб, – 

как она прокричала в мертвые уши в лютиках полевых, 
как она прокричала в мертвые уши через толпу живых, 
как она прокричала, баба Дуняша, – словно не про беду: 
– Ты скажи там, Федор, Ивану и нашим: скоро я к ним приду!.. 

1976