Насмотревшись на грудь четвертого человека 
в пионерском еще строю, 
я стою там, где улица, ночь, фонарь, аптека, 
одиноко, вольно стою. 
Меж сугробов блестит отпотевшая за день льдина. 
Две снежинки летят на свет... 
Знаешь, пей или плачь, дорогой мой, а все едино - 
русский ветер, холодный бред. 

Потому и не пить и не плакать охоты нету - 
лишь смотреть, как в ночной Неве 
Петербург звезду, как запретную сигарету, 
прячет в грязненьком рукаве, 
как бродячая мимо фасадов бежит собака, 
ни прогалов особняка 
и ни арки, куда бы могла свернуть, однако 
не находя пока. 

Я себя осуждаю, певец подворотен, арок, 
но догадки мои честны: 
одиночество — это мне лично Божий подарок - 
я не знаю ему цены. 
Вот куда мне такому идти и за что мне браться? 
Слух особый на кой мне ляд 
в это дикое время всеобщего панибратства 
и повальных фальшивых клятв? 

В страшный миг единенья грозной любви с покоем 
созерцанье дороже слов... 
Вот вторая собака бежит — на кой им 
этот город сфинксов и львов? 
Столько сфинксов и ни одной загадки, 
чтоб наградой судьба была... 
Затушеваны камни старинной кладки. 
Молчаливы колокола. 

И полночную медь, холодную плоть кумира 
пробирает ночная дрожь. 
— Майна? — спросишь судьбу. А она вдруг ответит: — Вира!.. 
Впрочем, тихо — не разберешь. 

1951