У Петра в Капернауме тихо. Туристы молчат. 
Журналист все толкается пальцем в божественный чат, 
примостив свой нот-бук на какую-то древнюю глыбу, 
где тоскливая зелень веков проступает сквозь чернь, 
где лихой зерновщик из Магдалы кидал свою зернь, 
где, по слухам, хозяйственный Симон разделывал рыбу. 

Наш «священный Байкал», закрывающий весь окоем, - 
и его мы чуть-чуть снисходительно морем зовем, 
так какое уж море лежащий в низине Кинерет? 
Как какое?! Оно — Галилейское море само! 
Увеличь же диоптрии, прооперируй бельмо, 
но и это навряд ли поможет тому, кто не верит. 

Я вот тоже с прищуром слежу за ладьею Петра: 
что на ней за мотор, ведь для паруса больно шустра. 
Я в двадцатом привык к ожиданью любого подлога. 
Да ведь умный-то жулик не даст и гроша за туфту, 
Он использует веру, конечно, но только лишь ту, 
что проста и естественна: разве же можно без Бога? 

Нет, конечно. И прямо и нагло: конечно же — нет!.. 
Это море похоже на чей-то стремительный след - 
лишь коснулась нога и ушла. Но не в этом же дело - 
дело в том, что двадцатый прошел, и не надо уже 
доказательств безумному мозгу, лишь солнца — душе, 
за сомненья которой так страшно ответило тело. 

Я вошел в эту влагу. За мной потянулись друзья. 
Настоящей волной нас фальшивая пнула ладья - 
мы восторг ощутили, какого на море не знали. 
Это, может быть, свойство воды с растворенным лучом 
или свойство луча в преломлении брызг над плечом, 
но скажу вам как скептик: едва ли, едва ли, едва ли... 

1964