Светлый кобальт вечерней речной воды. 
Май и расцвел как будто, да вот зачах. 
Чайки то круто падают, то поды- 
маются без добычи в кривых когтях. 

Разве не вы открыли мне нрав Невы? 
Где вы? Звоню, стучусь к вам, и — никого. 
Пьяное чудо лексики, вздох “увы!” — 
что бы мы, братцы, делали без него... 

Это только надежда: мол, жизнь прошла. 
Что у судьбы в загашнике — не поймешь. 
Ангелом, не освоившим ремесла, 
эта весна коснется и бросит в дрожь. 

Это прошла не жизнь, а ладожский лед. 
Славно стоять — под Биржею, например, — 
и ничего не ведая наперед, 
и ни в одну не веруя из химер. 

Странно стоять средь невского миража, 
вместе и храм приемля в нем, и тюрьму, 
всем поколеньям сразу принадлежа, 
не подпевая вчуже ни одному. 

1960