Леонтьев мечтал о лазоревой марле на окнах 
(не наш знаменитый, Валерий, а тот, Константин). 
Хотелось июньского света в тончайших волокнах, 
нетяжкой, но явной защиты — хоть в виде гардин. 

Так мало простой красоты в этом грязном и рваном, 
не знающем собственных гениев подлом быту. 
Ну, ветка с листочком… Ну, Варька, с ее сарафаном... 
На всю-то родную действительность!.. Невмоготу. 

Не хам с кулаками, так нищий с лукавой щепотью, 
да бульканье браги, да шелест сушеных акрид, 
да кот монастырский орет, угнетаемый плотью, 
да юный монах, угнетаемый ею, молчит. 

А марлю не шлют дорогие из первопрестольной, 
поскольку параметры ткани уж слишком точны, 
и в лавках московских не сыщешь рединки достойной — 
такой, как велел он, фактуры и голубизны. 

Который уж месяц все ищут — не могут купить их, 
аршины запрошенной ткани, потребной ему, 
чтоб розовый воздух стоял бы в лазоревых нитях 
и тем отдалял заоконные холод и тьму. 

Там, в этой мороке, которой покорствовать надо, 
там, в этом-то мраке, покорство которому — грех, 
все-все остается: и вечное шило разлада, 
и дружба глупцов, и разумников холод и смех. 

А с ним — номеров монастырских тяжелые своды, 
Каткова отказ, со средой безответная пря... 
Где Бог человеку дает слишком много свободы, 
там свят деспотизм благодушный. И он — за царя. 

Но сколько же грязи в быту, где жена ненормальна, 
где дует в окошко, где ноют спина и щека... 

В Москве между тем отыскалась лазурная марля — 
в единственном месте: в конторе у гробовщика. 

И Варькин наперсток летал, и сноровист и прыток. 
И Варька летала, смугла, как лиса в серебре. 
И розовый воздух стоял меж лазоревых ниток: 
успел постоять — пара зорек была в ноябре... 

1956