Луна светила так, как будто 
ей предстояла казнь под утро, 
а так хотелось весь свой свет 
плеснуть из таза ясной меди 
на землю накануне смерти, 
плеснуть на землю и – привет! 

Но без луны нельзя, наверно. 
В глухую ночь куда как скверно 
шататься с милой под дождем, 
ее причудам потакая, 
и промокая, промокая 
под романтичным, словно триллер, 
и столь же тягостным дождем. 

Но нынче-то луна светила. 
Да как! Подвыпивший кутила 
желал с ней пить на брудершафт, 
из-за стола на Камергерском 
поднявшись вдруг в порыве дерзком, 
не то в гордыне – Маяковский, 
не то в горячке алконавт. 

Непонятый и одинокий, 
пророк шатался одноногий 
в распадке уличных кружал. 
И постовой смотрел недобро 
за тем, чтоб было всем удобно, 
но обижал одних лишь нищих, 
а принцев втайне обожал. 

Никто не спал в ночной столице. 
Вид белоснежной кобылицы 
Проплыл, как некий общий сон. 
И голос юной тунеядки, 
просившей на прокорм лошадки, 
положенный на мерный цокот, 
был наглой силой напоен. 

Как быть? Как разойтись сегодня? 
Чья это ночь: твоя? Господня? 
Пойми, я больше не могу 
дышать полночным этим ядом, 
когда – луна, когда ты рядом, 
когда вся жизнь – беспечный спринтер, 
сорвавший ленту на бегу. 

Вина! Еще вина! И лета! 
И лунного, с безумством, света. 
И снега свежего. И льда. 
И меж сомнением и верой 
прожить всю ночь с набухшей веной. 
И никогда… И никогда... 

1976