Лучей необжигающих потоки... 
Внезапный вздох каких-нибудь омел... 
Я рано просыпался в Лангедоке, 
чего нигде на свете не умел. 
Такой вот дом — да не узнает сноса! - 
при кованом железе на двери, 
наверное, имелся у Атоса, 
хотя Атос как будто — из Берри. 

Коричневые пятна плотных ставен 
так хороши на кремовой стене, 
что полдень — самому себе неравен - 
послом иных времен казался мне, 
как будто времена, подобно странам, 
общаются друг с другом иногда, 
что в общем-то не выглядит и странным. 
Мы слишком верим веку, господа. 
Вот он пришел, а где же тот, двадцатый? 
А где же тот, семнадцатый? А где... 
Вопит французский пионервожатый, 
и лагерь направляется к воде, - 
там будут так же, как в двадцатом веке, 
заботу проявлять о человеке 
и Божьи ограничивать дары, 
опять мешая счастью детворы. 

Привет тебе, малаховское детство! 
Привет тебе, мой год сорок шестой! 
Ну никуда мне от тебя не деться 
в моей дороге, в сущности, простой, 
как автокруг в соседнем городишке, 
где олеандры всё ведут войну 
не хуже, чем арбатские мальчишки: 
семь красных стен — на белую одну. 

Река Леро течет по Лангедоку, 
полна у моря, как Дюма-отец. 
И вот опять я благодарен року 
за этот полный вздох: — Ну, наконец! 
Ну наконец, хоть на три дня, а — вилла, 
бассейн, воды живое существо, 
и есть все то, с чем вспомнишь все, что было, 
когда не нужно было ничего. 

1964