Фонарь затесался в ночную тусовку деревьев, 
где тушинский клен распустился, как Гришка Отрепьев, 
и мелкий боярышник, мелкою дрожью дрожа, 
не знает, чего ожидать от беспутного клена. 
А впрочем, то странное время, по имени Оно, - 
чужое пространству у собровского гаража. 

Свое оно — сизым осинникам, ельникам синим, 
прозрачным и гулким ручьям да безмолвным трясинам, 
сусанинским гибельным тропам, ползущим пока 
за жарким асфальтом, которым томит Окружная, 
германца не помня, а ляха и вовсе не зная, 
а помня и зная фартовую кепку Лужка. 

Не место для звезд над огнями речного вокзала - 
лишь пламя зарниц иль чьего-то там, в небе, кресала 
на миг озаряет шершавую шкуру воды... 
Я, если бы жил при Отрепьеве, был с Годуновым. 
Я, впрочем, не друг государям, ни старым, ни новым - 
я друг беспородным людишкам московским. А ты? 

Ты — тоже. Где мчит мимо Красной субботнее ралли, 
когда-то за Шуйского, помню, с тобой мы орали. 
А после орали на Красной же, но — супротив... 
Да кто укорит нас? Таков уж удел московита: 
зима ледовита, сирень по весне ядовита, 
и сразу — июль, как счастливый пленительный тиф... 

Склоняется клен и в свои воровские ладони 
берет соловья. Тот в любовном заходится стоне, 
и в нас достигает таких окаянных глубин, 
которых под силу достичь в годовой круговерти 
одной лишь сентябрьской разлуке — хотите проверьте! - 
сентябрьской разлуке с вечерним пожаром рябин. 

1951