Я очнулся от сна, потому что 
хохотал за окошком Пушкин. 
Он кричал, что у старого “хорха” 
сильно спущены задние шины, 
стало быть, за шампанским Наташа 
до обеда уже не поедет — 
можно, стало быть, Блока читать ей, 
не откладывая до заката. 

Я не сразу о том догадался, 
что смеется хозяин избушки — 
Журавлев, воплотивший когда-то 
в странном фильме невольника чести, 
путешествующего в Арзрум. 

Я приехал к Сереже Дрофенко 
поудить с ним безумную рыбу, 
налетавшую в приступе смеха 
на нелепые наши крючки. 
Я забыл, что он зять Журавлева. 
И с артистом еще не знаком я. 
Но лишь третьего дня старый ящик 
мне по милости Госфильмофонда 
показал позабытый шедевр. 
Было видно до крайности плохо: 
кинескоп был ровесник генсека. 
Но со звуком не знал я проблем 
и внимал, как в шмелином Тифлисе 
беззаботно, беспечно, бесстрашно 
все смеялся ребячливый Пушкин 
и твердил благодарно: “Мадлоб!” 

Это было хорошее время! 
Я имею в виду эту дачу, 
а не русско-турецкую брань. 
Сколько все мы смеялись: и Дмитрий 
Николаич, и две его дочки 
(из которых меньшая — Наташа), 

и Сережка, и я, и скворцы, 
и рыбешка из искристой Истры — 
молодые плотвички, чей хохот 
и беззвучен при снятье со снасти, 
и загадочен — what does it mean?. 

Вот сидишь на траве у веранды — 
из проема оконного слышен 
Пушкин, звонко читающий Блока 
на закате имперской судьбы. 

1957