Я помню эти летние картинки: 
трассирующий просверк паутинки 
при первом появлении луча, 
и пурпурный кочан персидской розы, 
и пламенных бесед метаморфозы 
в тени плетеной башни первача, 
которым поперхнешься сгоряча - 
Бог знает все, и даже наши дозы. 

Июнь — намек на строгий Божий график, 
который живописец или график 
обязан был понять давным-давно. 
Вода уже тепла, еще не вязка. 
Судьба уже не быль, еще не сказка. 
А впрочем, сказкой стать ей не дано: 
пойдут дожди… Рай был так близко, но 
со счастьем в этом мире неувязка. 

Вон муравей спешит к вечерней смене. 
Вот кто достоин счастья: в каждом гене 
он — насекомый трудовых кровей. 
Его отчизна там, где жизнь сурова. 
Он — укоризна стрекозе… Как? Снова?! 
Ведь хочется чего-то поновей, 
хотя права, права — куда правей? - 
та байка Лафонтена иль Крылова. 

Но сколько можно повторять азы нам? 
Наш век прошел. И жалко стрекозы нам, 
так танцевавшей на заре его, 
так шелестевшей тканью слюдяною, 
бессильной пред эпохой ледяною, 
где все, что не работа, — воровство. 
И что ж тут возразишь-то? Ничего. 
Да шлендра… Но ведь приглянулась Ною! 

Ной понимал, кого он брал на судно. 
И стрекоза, хоть и была беспутна, 
мне кажется, в лимит попасть могла. 
Оправдано ее в нем пребыванье: 
на Господа простое упованье - 
немалый вклад в счастливые дела. 
Звучи же легкомыслию хвала! 
Когда звучишь, то — не без основанья. 

Она висит, предтеча вертолета, 
и может, только в том ее работа, 
чтоб авиаконструктор вдруг прозрел... 
А муравей наметил влезть на грушу. 
Я муравьиных планов не нарушу - 
вот вам консенсус двух белковых тел, 
в которых Кто-то очень захотел 
вдохнуть, но — что? Так странно молвить: душу. 

1963