Крив был Гнедич-поэт, переводчик слепого Гомера. 
Боком одним с образцом схож и его перевод. 
А. Пушкин

Плачь, о Гнедич-поэт, переперщик слепого Гомера! 
Что за подлая, право, у гениев этих манера - 
всуе скромные наши в стихах поминать имена, 
заставляя смеяться над нами во все времена... 
Ну, тусуется Фотий. Ну, нет у Хвостова таланта. 
Пошутил за спиною над тем и над этим — и ладно. 
Ну, не дался Гомер. Или дался, но — боком одним. 
Что ж, теперь утираться веками, смешон и гоним? 

Размышлением этим был занят я более часа, 
наблюдая за тем, как зажглась за кустами терраса, 
застучала машинка за красным стеклом витража 
и, наверное, песня возникла, чиста и свежа. 

О, соседствовать с классиком — это опасное дело. 
Он в окошко взглянул, а за ним твое бренное тело 
то ли цедит пивко, то ли с пива справляет нужду, 
не заметив орлиного взора в соседнем саду. 
И готово! Под собственным именем — горе потомкам! - 
ты возникнешь в шедевре каком-нибудь, вечном и громком 
как бессмысленный данник своих примитивнейших нужд, 
отвратителен, жалок, смешон и высокому чужд. 

Соловей! Стань свидетелем честным, что это — неправда, 
что надменный сосед мой, уж ежели в чем он и прав, то, 
ну, ей-ей же, не в главном!.. А главного сам не пойму я. 
Только Гнедича — жалко. И кланяюсь низко ему я. 
Пусть он вечный свой срам принимает легко и беспечно. 
Впрочем, смею спросить: что такое, по совести, — «вечно»? 
Все невечно у нас, кроме нашего вечного гимна. 
Я его не люблю. Ибо знаю, что это — взаимно.