Ослик, розоватый на закате, 
пристально уставился в бурьян. 
Парус, не последний на регате, 
мельтешит, гордыней обуян. 

Господи, как ярко и наглядно 
явлено несходство их натур!.. 
Парус дальше, дальше — ну и ладно. 
Ослик здесь — не сгинул, не надул. 

Он стоит, уставясь не в пространство — 
созерцая ближний в нем предмет. 
В этом взоре безразличья нет — 
есть покой, покой и постоянство. 

Римские матроны Апулея, 
в жажде чувств, глубоких и хмельных, 
от ослиных прелестей шалея, 
может быть, шалели не от них. 

Может быть, причина слез и счастья — 
не его напор и естество, 
а вот эта пристальность ишачья, 
интерес к ним искренний его... 

Ослик, розоватый при заходе 
солнца, нестерпимого в Крыму, 
неподвижен, молчалив и вроде 
посвящен себе же самому. 

Но на самом деле, но на самом 
деле — тот, кто так включен в пейзаж, 
для других становится бальзамом. 
Этот ослик — это Озрик наш. 

Шутовские ножки так нелепы. 
Шутовские ушки так милы... 

Роды, смерти, встречи, спальни, склепы... 
Нет, не все философы — ослы. 
Все ослы — философы скорее, 
крымски нищ, по-римски ли мастит... 

А флажка, летящего на рее, 
вот уж и не видно… Бог простит. 

1956