Ноев ковчег, остановленный не Араратом, 
а Воробьевыми говрами за зиму сгнил. 
Это их лоцман с сердечным стоит препаратом, 
шестидесятыми пахнет его хлорвинил — 
желтая курточка, что не подвластна распаду. 
Твари попарно бредут по Нескучному саду. 

Вон он, Нескучный, наполненный мусором рай, 
схлесты тропинок, не видимых с этого брега, 
екатерининский желтый с зеленым сарай, 
черные птицы над клочьями черного снега. 
Это все было и до. На задворках Европ 
просто бессилен всесильный вселенский потоп. 

Липы Нескучного кедрам ливанским подобны. 
Брось, помолчи, если Ноя не помнишь юнцом. 
Может быть, это неплохо, что мы допотопны: 
стало быть ужаса нет перед явным концом. 
Ветер летит колокольный над склоном весенним. 
Было. И сплыло. И прожито. И — с воскресеньем! 

Стиксы и Леты! У этих мистических вод 
перед Москва-рекой есть лишь одна только льгота: 
будь хоть потоп, а живущий над нею народ 
вместо предсмертной икоты разбудит зевота. 
Глянет на хляби, башкою качнет — баловство!.. 
И не понять: это слабость иль сила его. 

1963