Зима промчалась, как шальная электричка. 
А у апреля есть отличная привычка 
напоминать, что мы живем в таком краю, 
где выстрел почки — это выстрел прямо в сердце, 
тем звонче бьющееся в каждом страстотерпце, 
чем он скучней глядит на родину свою. 

Как молвил кто-то проницательный (но кто же? 
Сейчас не вспомнится, но Розанов, похоже), 
беда России в том, что мало ясных дней... 
Но тот, кто жизнь проводит в холоде великом, 
тот восприимчивей других к лучам и бликам, 
к травинкам слабеньким меж сумрачных камней. 

Скажу, не хвастаясь, народ наш знает цену 
ветрам, взбивающим сиреневую пену 
на неприкаянных кустарниках дворов, 
и майским форточкам с немыслимым закатом, 
до ночи длящимся на западе проклятом - 
радушным форточкам, открытым для ветров. 

Нет, не грачи, а шестиклассницы с веревкой, 
все в школьной форме, слишком тесной, слишком ловкой - 
примета истинной взаправдашной весны. 
Их стайка, может, невысокого полета, 
но что-то вечное, но эллинское что-то 
сквозит в негодницах, которым так тесны 

одежды, нравы и обычаи их края, 
и все ж они верны, верны ему, играя 
все в те же игры, ударяя каблуком 
все в ту же почву, лишь прикрытую асфальтом, 
еще не зная, что такое доля, фатум, 
еще не плача, слава Богу, ни о ком. 

Но как о людях заведешь — так сразу грустно... 
Зато пленительно, хоть, может, и безвкусно 
смешенье красок на шальной палитре дня: 
сирени, киновари, охры, изумрудки. 
О, что за краски — хулиганки, баламутки, 
до слез счастливых доводящие меня! 

1951