В «Китайском летчике» играли танго шведы. 
За ближним столиком сердились привереды, 
просили лабухов — нельзя ль погорячей. 
И дикой скрипочки отравленный ручей 
с эстрады меленькой по маленькому залу 
бежал в тридцатые, откуда все и беды. 

Но беды вовсе не оттуда. Отцепись, 
душа гулагская, потрепанная рысь! 
Умолкни звон политизированных кружек! 
Мы выйдем к площади, и — никаких «наружек». 
Да не наивен я, а просто нету мочи 
лишь небом в клеточку считать всю эту высь. 

Там хлопья снежные рождаются из мрака... 
Мне скоро семьдесят исполнится — однако! 
Я ничему не научился в этой мгле - 
а лишь ловить закат в замурзанном стекле, 
да пару дивных тактов различать в бедламе, 
да ветер скверов пить со страстью вурдалака. 

Мы всё прошляпили: свободу, счастье, дом. 
Ты слышишь, Родина? Спасибо и на том, 
что одиночество — не страх тому причиной. 
Я славно выгляжу, гляжу я молодчиной, 
но речь родную, искореженную стебом, 
и понимаю я и верю ей с трудом. 

И оттого еще милее мне Варварка 
и эта уличная шалая овчарка, 
какой привычно испугался ты и — зря. 
На свете нет светила лучше фонаря! 
А боль, как Стенька драгоценную княжну, - 
в ночную реку: «Не видала ты подарка!..» 

1963