Покой бездействия в округе, а тем паче — 
меж красных домиков Канатчиковой дачи. 
Трава, листва, уравновешенные псы... 
Летит по ветру одинокая газета. 
Но все, про что она — все это где-то, где-то. 
А здесь — осенняя остойчивость осы, 
осатаневшей от безмолвья и безлюдья 
и грозно вставшей надо мною… Да не будь я 
старинным, помнящим Зацепу москвичом, 
я не поверил бы, что на шоссе знакомом 
домишки красные как были желтым домом, 
так и остались. Бравый колер ни при чем. 

Там над тарелкой местной каши — манной, пшенной? — 
так улыбнулся вдруг один умалишенный, 
что я почувствовал: он знает, но молчит. 
Он разглядел нам путь сквозь марево распада 
в Эдем, в Инонию иль просто в Эльдорадо — 
глядишь, и карту человечеству вручит. 
Но нет, он помнит, что всегда в мгновенье ока 
любой Колумб здесь обретет продленье срока 
и просто вынужден до выписки скрывать — 
какая горькая пустая несвобода! — 
секрет благой от человеческого рода, 
скрывать от страждущих такую благодать. 

Но грянет выписка и, скинувши пижаму, 
он одарит улыбкой встретившую даму: 
жену, сестру иль мать — по виду не поймешь, 
и станет ясно ей: по-прежнему Россия 
спасется гением — супруга? брата? сына? — 
а жизнь семьи, она пропала ни за грош... 
Но в алом мареве сентябрьского заката 
дорога в город и безлюдна и поката — 
идти легко… «Гори, гори, моя звезда!..» — 
опять в окно взывают в буйном отделенье. 
И, страшно молвить, в тихом небе, в отдаленье, 
звезда тотчас и загорается. Всегда. 

1965