Простор живого белого стиха, 
бескрайнего, как снег под Оренбургом 
иль поле летом – лишь ковыль, ковыль, 
неясный мир метелок серебристых, 
колышущийся, как вода в реке. 

Я ничего на свете не умею. 
На удивленье. Только рифмовать. 
Ни умных рук завидная работа, 
ни точная работа головы – 
ничто в моей судьбе не получилось, 
лишь это: “путь – нибудь”, “заряд – подряд”, 
ну, там еще сомнительная рифма 
“покинутую – киноварью”. Все. 

Да-да, я помню: ритмы, форма строф, 
гиперболы, сравнения, литоты – 
все это только средства для того, 
чтоб выразить страданье или радость, 
которые не выразит никто, 
а лишь поэт (простите, стихотворец), 
и этому нельзя, мол, научиться. 

А надо ли? Народ считает: нет, 
хоть в этом и себе не признается. 

Вот я себя и рифм лишил нарочно, 
чтобы свое безделье благозвучьем 
не украшать. А все одно: балбес! 

Сейчас во двор спущусь я, где неделю 
стоит заглохший мой недвижный опель 
серебряной чумазой укоризной 
беспомощной профессии моей, 
и буду шарить безнадежным оком 
по белому безлюдному двору, 
куда, быть может, выйдет человек, 
рифмующий бесстыдно “мой” и “твой”, 
но что-то понимающий в моторе. 

1976