Посыпал крупный снег. Когда взошла луна, 
земля была белей священного слона. 

Но Киплинга давно я в руки не беру... 
Высотные дома качались на ветру. 

Но вот и он затих. Как странно, что слышны 
в хард-роке наших дней упреки тишины. 

Лишь кустик зеленел у края пустыря, 
как на планету Март пришелец с Сентября. 

Вороньим ли крылом, кошачьим ли хвостом 
с него смахнуло снег на пустыре пустом? 

Земля была белей бумажного листа. 
Но лист был пуст. А жизнь бывает ли пуста? 

Да это — бред кликуш, рацеи мозгляков: 
наговорил, наплел — в сундук, и был таков! 

А кто хоть раз дрожал от напряженья жил, 
не строил и не мёл, а жил, а просто — жил, 

а жил в такую ночь и не просил взаймы 
других, весенних, дней у меховой зимы - 

тот жил уже не зря, тот жил уже не зря... 
Отстань, не береди, пришелец с Сентября! 

Мы знаем свой порок: не ценим свой удел. 
Вот Бог, а вот порог — уймись, покуда цел. 

Опять, до лучших дней, я остаюсь с зимой. 
И цвет ее — он мой. И хруст ее — он мой. 

И холодок гвоздик пусть жалит с высоты, 
и пусть летят во мгле Николины кресты, 

летят, как журавли сквозь чистую метель, 
летят, чтоб никуда не улететь отсель. 

1963