Газон с мандрагорой подстрижен. Но как-то неровно. 
Свет окон слетает, как голубь, крыло наклоня. 
Ты должен признать: обаяние ночи огромно. 
Огромно! Куда до него обаянию дня... 

Ты жил, как и все здесь: «раскинулось море широко...» 
Мы оба искали на кухнях бессмертья черты. 
Я чуда вовек не просил — я просил лишь намека. 
Господь не виновен, что я недогадлив, как ты. 

Фома — наш апостол. Вот с кем я бы выпил сегодня. 
Он скептик побольше, чем оба мы. Тем и хорош. 
Но даже и этот уверовал. Рана Господня? 
Всем смертным по ране Господней — ты этого ждешь?. 

Я думаю, этот июль, как и жизнь, бесконечен. 
А август начнется — ну, что ж, бесконечен и он. 
Все правильно: вечность стремительна… Ах, как беспечен 
вон тот угловой полный розовым светом балкон! 

Там кто-то, дитя широты и беззлобного мата, 
посредством законного мага и в свой выходной, 
как Стенька свою персияночку за борт когда-то, - 
вот так же швыряет «цыганочку» в омут ночной. 

1963