Вода стоит с гранитом вровень. 
И май то светел, то свинцов, 
плывет вдоль изумрудных кровель 
екатерининских дворцов. 
И клочья рыхлого тумана 
возносятся под облака. 
И город — вроде наркомана, 
спасибо, “ломка” далека. 

Чуть ветер небо прополощет 
и глянет сверху медный диск, 
как по-хозяйски тень на площадь 
свою положит обелиск, 
и в сквере ослабеет цветом 
костер у нищих. Но взгляни: 
он на стихи похож. При этом 
растет из сора, как они. 

Иною копотью заморен 
решетки золотой узор. 
Там — сад, который так намолен 
любовью, что уже — собор. 
Там тот, кто дал мне жизнь когда-то, 
он и до свадебного дня, 
молясь на стрелки циферблата, 
уже молился за меня. 
Молился! Хоть и рушил церкви 
и в гневе правом, но слепом 
все разные курочил цепи — 
то молотом, а то серпом. 
И мне давно пора Николе 
поставить за него свечу: 
Никола добр ко грешным. Боле 
на эту тему не хочу. 

Хочу смотреть, как он бескровен, 
закат над серою водой. 

Вода стоит с гранитом вровень — 
стоит, молчит, как понятой. 
Но непривычную свободу 
порой дает седой висок — 
казенную пощупать воду 
иль даже просто на глазок 
определить, что лето близко 
и что оно — твое пока, 
твое — как тень без обелиска, 
твое — как дым без костерка. 

1960