День кончился, как если бы она 
была жива и, сидя у окна, 
глядела на садящееся в сосны 
светило угасающего дня 
и нe хотела зажигать огня, 
а вспышки яркие морозной оспы 
в стекле превосходили Млечный Путь, 
и чай был выпит, и пора уснуть... 
День кончился, как делали все дни 
ее большой и невыносимой жизни, 
и солнце село, и в стекле зажглись не 
соцветья звезд, но измороси; ни 
одна свеча не вспыхнула, и чай 
был выпит, и, задремывая в кресле, 
ты пробуждался, вздрагивая, если 
вдруг половица скрипнет невзначай. 
Но то был скрип, не вызванный ничьим 
присутствием; приходом ли ночным, 
уходом ли. То был обычный скрип 
рассохшегося дерева, чей возраст 
дает возможность самому 
поскрипывать, твердя, что ни к чему 
ни те, кто вызвать этот звук могли б, 
ни тот, кто мог расслышать этот возглас. 
День кончился. И с точки зренья дня 
все было вправду кончено. А если 
что оставалось — оставалось для 
другого дня, как если бы мы влезли, 
презрев чистописанье, на поля, 
дающие нам право на длинноту, 
таща свой чай, закаты, вензеля 
оконной рамы, шорохи, дремоту. 

2 

Она так долго прожила, что дни 
теперь при всем своем разнообразье 
способны, вероятно, только разве 
то повторять, что делали они 
при ней. 

* Стихотворение отсутствует в СИБ, приводится по публикации в журнале 
«Звезда», 1989 г.