«Этот, уходя, не оглянулся...» 
Анна Ахматова 

I 

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но 
ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно, 
населенье гуляет над обмелевшим Арно, 
напоминая новых четвероногих. Двери 
хлопают, на мостовую выходят звери. 
Что-то вправду от леса имеется в атмосфере 
этого города. Это — красивый город, 
где в известном возрасте просто отводишь взор от 
человека и поднимаешь ворот. 

II 

Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые 
сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и 
твой подъезд в двух минутах от Синьории 
намекает глухо, спустя века, на 
причину изгнанья: вблизи вулкана 
невозможно жить, не показывая кулака; но 
и нельзя разжать его, умирая, 
потому что смерть — это всегда вторая 
Флоренция с архитектурой Рая. 

III 

В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли 
тени. На Старом Мосту — теперь его починили -- 
где бюстует на фоне синих холмов Челлини, 
бойко торгуют всяческой бранзулеткой; 
волны перебирают ветку, журча за веткой. 
И золотые пряди склоняющейся за редкой 
вещью красавицы, роющейся меж коробок 
под несытыми взглядами молодых торговок, 
кажутся следом ангела в державе черноголовых. 

IV 

Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо 
петли, клинышки букв и, потому что скользко, 
в запятые и точки. Только подумать, сколько 
раз, обнаружив «м» в заурядном слове, 
перо спотыкалось и выводило брови! 
То есть, чернила честнее крови, 
и лицо в потемках, словами наружу — благо 
так куда быстрей просыхает влага -- 
смеется, как скомканная бумага. 

V 

Набережные напоминают оцепеневший поезд. 
Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс. 
Тело в плаще, ныряя в сырую полость 
рта подворотни, по ломаным, обветшалым 
плоским зубам поднимается мелким шагом 
к воспаленному нЈбу с его шершавым 
неизменным «16»; пугающий безголосьем, 
звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»: 
в прихожей вас обступают две старые цифры «8». 

VI 

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки 
привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке; 
ощущая нехватку в терцинах, в клетке 
дряхлый щегол выводит свои коленца. 
Солнечный луч, разбившийся о дворец, о 
купол собора, в котором лежит Лоренцо, 
проникает сквозь штору и согревает вены 
грязного мрамора, кадку с цветком вербены; 
и щегол разливается в центре проволочной Равенны. 

VII 

Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери 
хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли 
проживаешь жизни, смотря по вере, 
вечером в первой осознаешь: неправда, 
что любовь движет звезды (Луну — подавно), 
ибо она делит все вещи на два -- 
даже деньги во сне. Даже, в часы досуга, 
мысли о смерти. Если бы звезды Юга 
двигались ею, то — в стороны друг от друга. 

VIII 

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом 
тормозов; мостовую пересекаешь с риском 
быть за{п/к}леванным насмерть. В декабрьском низком 
небе громада яйца, снесенного Брунеллески, 
вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске 
куполов. Полицейский на перекрестке 
машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни 
вверх; репродукторы лают о дороговизне. 
О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»! 

IX 

Есть города, в которые нет возврата. 
Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То 
есть, в них не проникнешь ни за какое злато. 
Там всегда протекает река под шестью мостами. 
Там есть места, где припадал устами 
тоже к устам и пером к листам. И 
там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал; 
там толпа говорит, осаждая трамвайный угол, 
на языке человека, который убыл. 

1976