Качайся, поднимайся, месяц, 
Как акробат, на синий шест, 
Никто не кинет доброй вести 
Мне, пришлецу из дальних мест. 

Я вырос, как репейник хмурый 
На дне оврага, и ручей 
Блестел густой и мутной шкурой 
В душе заброшенной моей. 

Качались пристани, и долго 
Не мог понять я одного: 
Чем краше парусная Волга 
Ручья родного моего? 

Глаза в повязке. Я не вижу. 
Весь Мир — овчина. И домой, 
Врагом невидимым обижен, 
Я шел, всему и всем чужой! 

Мой дом — лохмотья и заплаты, 
Косая дверь, окно — как щель, 
И сыпалась лоскутной ватой 
В углу из ящиков постель. 

И целый день одно и то же: 
Вино да брань, да топот ног. 
И дивно: как я жил и прожил 
И душу в теле уберег? 

Отец был пьян. Мать ладит с пьяным, 
А я, укрывшись на мосту, 
Гляжу, как месяц над туманом 
Скользит по синему шесту! 

1922