На яблоне грустно кукушка кукует, 
На камне мужик одиноко горюет; 
У ног его кучами пепел лежит, 
Над пеплом труба безобразно торчит. 
В избитых лаптишках, в рубашке дырявой 
Сидит он, поник головою кудрявой, 
Поник, горемычный, от дум и забот, 
И солнце открытую голову жжёт. 
Не год и не два он терял свою силу: 
На пашне он клал её, будто в могилу, 
Он клал её дома, с цепом на гумне, 
Безропотно клал на чужой стороне. 
Весь век свой работал без счастья, без доли. 
Росли на широких ладонях мозоли,. 
И трескалась кожа… да что за беда! 
Уж, видно, не жить мужику без труда. 
Упорной работы соха не сносила,— 
Ломалась, и в поле другая ходила, 
Тупилось железо, стирался сошник, 
И только выдерживал пахарь-мужик. 
Просил, безответный, не счастья у неба, 
Но хлеба насущного, чёрного хлеба; 
Подкралась беда, всё метлой подмела, — 
У пахаря нет ни двора, ни кола. 
Крепись, горемычный! Не гнись от удара! 
Всё вынесло сердце: и ужас пожара, 
И матери старой пронзительный стон 
В то время, как в полымя кинулся он 
И выхватил сына, что спал в колыбели, 
За ним по следам потолки загремели… 
Пускай догорают!.. Мужик опалён 
И нищий теперь, да ребёнок спасён. 

1860