Размякла плоть, и — синевата проседь 
на реденьких прилизанных висках. 
Рудая осень в прошлое уносит 
и настоящего сдувает прах. 
В бродячей памяти живут качели — 
в скрипучих липах — гонкая доска. 
Колени заостри, и — полетели, 
нацеливаясь в облака. 
И разве эта цель была напрасной? 
Все туже шла эфирная стезя, 
и все нахальнее метался красный 
газ пред лицом, осмысленно грозя. 
Но слишком дерзостен был и восторжен 
(с пути долой, тюлени-облака!) 
полет, должно быть, если вечный коршун 
скогтил, схвативши лапой, голубка. 
И только клуб и преферанс остался, 
да после клуба дома «Отче наш», 
да целый день мотив усталый вальса, 
да скука, да стихи, да карандаш… 

1924